Степан Разин (Книга 1) - Злобин Степан Павлович

Суровая ширь холодного моря и невольное одиночество научили Степана искусству думать, а общение со стариком обогатило его великим даром сомнения: все задачи, доселе имевшие только одно, исстари привычное решенье, вдруг стали двулики. Даже бесчисленные притчи, которые так любил рыбак, о двух товарищах, попадавших в различные передряги, скоро стали казаться Степану слишком простодушными.

– А я, кабы третьим был с ними, не так бы вершил, – возразил Степан, когда старик рассказал одну из таких побасенок.

– Ишь ты! – одобряюще усмехнулся рыбак. – Коли не так вершил бы, знать, свой ум в голове завелся... И пора! Не все-то чужим жить! Ты как чинил бы? – с любопытством спросил он Стеньку.

– Один, вишь, направо пошел: «Хоть коня загублю, да пешим жар-птицы достигну», другой назад повернул: «Лучше дома останусь – на кой мне жар-птица, и кур на насесте хватит!» А я бы прямой дорогой обоих повел: коли нас трое, авось и сладим с бедой – и кони и всадники будут целы! – сказал Степан.

– А каб не пошли с тобой? – усмешливо подзадорил старик.

– Повел бы чертей собачьих! – с жаром воскликнул Стенька.

– Водить человеков – великое дело, – серьезно заметил рыбак. – Сам идешь да споткнешься – себе и ответ за свою башку, а людей ведешь – не споткнись!.. Иван Болотников был таков – ты слыхал? Почитают его на Дону? Хорошо! Он почета достоин, Иван-то Исаич, за то, что народ возлюбил, а не власть свою над народом. Правдой горел, как огнем... Молодой я тогда был, в твоих же годах; любил его, света. Легко за ним было на битву идти, даже смерть принять было легко за его великую правду... Вот кто, Степан, комаров-то не шлепал на роже, а на всю Русь костер зажигал... Зрячий вож был Иван Исаич. И слепым от правды его светло становилось! Ведь все человеки во мгле ходят: кто не вовсе слеп, и тот тоже бельмаст, как в тумане... А вожом быть, водить человеков – глаз нужен зоркий!

– Пошто, дед, говоришь, что все люди слепы? Отколь слепота? – задорно спросил Стенька, привыкнув к тому, что дед говорит как бы притчами.

– От безмыслия, сын: люди по вере ходят, а вера слепа есть.

– Так что же, безверием жить?! Чай, не нехристи русские люди!

Старик усмехнулся.

– Апостол Фома в Исуса Христа не верил, и сам Христос ему дал уверенье: ребра свои пощупать велел. И я тебе так-то: пощупал – тогда уж и верь на доброе здравье!..

– Щупать на что, когда бог дал глаза?! Кто слепой, тот щупат! – возразил Степан.

Старик качнул головой.

– Иной раз и зрячего глаз видит луг, а ступил ногой – топь! Ощупал ногою – твердо! Тогда человеков веди...

– А есть на свете, чего ни зрети, ни щупать не мочно? – добивался Степан.

– Люди бают, что в море – русалки. А ты спроси меня: дед, мол, ты море изведал, – есть в нем бесовски девы? Что ж я скажу? Не видал. Люди бают, что есть на свете, чего ни зрети, ни щупать. А как они знают?!

Старик без промаха бил стрелою лесную дичь, и Степан удивлялся его искусству.

– Меток я смолоду был, – сказал старый рыбак. – Для того и держали нас, вьюношев метких, рядом с самим Иваном Исаичем в битвах. От всякого худа, от злобы, от пули и от меча берегли мы его... Ан сберечь не сумели! – со вздохом добавил рыбак.

– Да, может, та пуля была с наговором, какая его достала, – подсказал в утешение Стенька.

– Нет, пуля его не достала, Степанка. Лжа да нечестье людское его доконали. Вся правда его была нечестью и лживцам гроза, и он всегда лицемерье и лжу издалека видел...

– А тут сплоховал? – спросил Стенька с сочувствием.

– И тут тоже видел, да никому не сказал. Сам себя на погибель предал, чтобы народ упасти от расправы. Такая была в его сердце великая правда...

– Все «правда» да «правда» – а что же за правда его? – перебил старика Степан.

Лицо старика просветлело. Он отложил челнок для починки сети и поглядел в сторону моря, словно там, в широком просторе, увидел того, кого так любил...

– Святая, великая правда была его, малый. Хотел он соделать, чтобы всяк на земле был всякому равен, чтобы никто не смел воли отнять у другого. Явился народу Исаич, как витязь божий, в ясном доспехе, собою красив, отважен, глаза как небесные звезды, а голос его таков, что глухой услышит и мертвый подымется на призыв того голоса – столь повелителен, и могуч, и ласков. И шли за ним тучи народу – вся сирая Русь возмелася, тьмы нас было. Со всех городов и с уездов вставали, бросали жен, матерей, избы, кто – с вилами, кто – с топором, тот – с косою... и шли... Шли, как гроза, по боярской Руси, поместья и вотчины дымом спускали, ненавистников воли народной секли и мечом, и косой, и оглоблей башки мозжили... Глянешь, бывало, вокруг, на четыре ветра, – и всюду играет зарево в небе – не от пожаров, костры пылают на стойбищах ратных... Рать сошлася великая нас. Города полоняли, и дальше все больше нас шло на Москву, за великою правдой, противу бояр. Устрашились бояры, дворяне да с ними слепцы, подголоски дворянски – холопья, стрелецкое войско, ударили встречу нам боем. Великие битвы то были, Степанушка. Никто не хотел никому поддаваться живьем. Наших три тысячи один раз окружили, не миновать было в руки боярски попасть, и милость сулили, кто сдастся на волю гонителям правды, Ан никто не схотел: порох взорвали и сами сгорели – три тысячи душ. Ты помысли, сколь жесточи было в тех битвах! Легко за ним было идти на смерть и на муки... Да боярская сила осилила нас. Ружье у них доброе было, не то что у нас – топоры да косы... Нас в Тулу в стены загнали. Сидим мы, как волки в логове, только зубами ляскаем. Обложили нас воеводы со всех сторон. Голод пришел, пухнуть стали... Ан дьявол навел царя на великую хитрость: потоп напустили на город. Чистый ад сотворился: вода прибывает, люди мятутся, жены плачут, малых детишек несут ко Ивану Исаичу – мол, погляди, пощади младенцев, спаси их невинные души! Исаич хотел сам к боярам пойти, отдаться на милость за город, да народ не пустил его. «Ты, кричат, нас один отстоишь от злодеев. Тебя заберут, а там уж и нас всех под ноготь задавят». Про тот спор бояре прознали, и царь присылает сказать, что ни волоса с головы Ивана не упадет, коли он своей волей отдастся. Исаич на те слова посмехнулся. «Пойду, говорит, не держите, сам царь обещает милость». Народ отпустил его. Стал Исаич прощаться с нами, со ближними со своими, да молвит: «Бегите, братва, куды кто сумеет. Погинуть вам вместе со мною. Обманут бояре народ!» Нам бы его удержать в те поры, вылазкой выйти, пробиться сквозь царское войско, да, безмозглые дурни, поверили царскому слову и брата великого, брата святого, солнце народное загубили!