Распознавания - Уильям Томас Гэддис
Но наконец солнце стало в небе полным, а обычные фигуры так и не появились: бледный молодой человек с рукой в перевязи, который задавал своим помощникам медленный темп, приближаясь — с витаминными таблетками и малынькими белынькими коробочками… поутру; и вечером — еще раз, собрать их один за другим из бунгало, образчики, — странная штука для собирания, и все-таки он это проводит очень надлежаще и благочинно. Я как будто припоминаю лицо этого молодого мана так занятого малынькими белынькими коробочками. Стоит мне один раз увидеть мана, я его уже не забуду.
Все потому, что с первым светом поднялся переполох — в сердце Пилотного проекта, где доктор Фелл помчался в бунгало своего ассистента.
— Я так и знал! Я так и знал! И я же предупреждал, разве нет? Предупреждал не доверять этому… этому татуированному… я этого не скажу, но разве нет? Разве не предупреждал? А теперь его и след простыл, украл все твои деньги и след простыл. Он и правда последовал сюда за нами, последовал сюда за тобой, только чтобы украсть твои деньги. Да, разве я не предупреждал? Тысячи долларов, правильно же, разве я не предупреждал? Чему ты улыбаешься? Ты в порядке? Гордон? Гордон! Ты в порядке? Теперь тебе придется все начинать заново. Я так и знал. Он знал, что ты плохо видишь в темноте, правильно же, этот татуированный дурень, он знал правильно же, так он тебя и обманул, а теперь его след простыл со всеми твоими деньгами. Что ты будешь делать? Делать теперь нечего. Что ты теперь будешь делать? Придется начинать все заново. Гордон!.. что такое? чему ты улыбаешься… Гордон! прекрати, нельзя так сдирать бинты, нельзя… бедолага… Сядь! хватит смеяться! хватит… срывать бинты, хватит… подумай! Ты можешь… ты должен… начать все заново.
Пришел мягкий ветерок с юга, и колокола, звонящие утреннего «Ангела Господня», разносились по всему побережью от самого Бриджтауна.
Был почти полдень в Риме, где в прошлую ночь пришел покой, если никуда больше, на крыши Ватикана, со смертью черного кота, принадлежащего кардинальскому библиотекарю и архивариусу, и серого мышелова монсеньора папского камергера. В газетах сообщили, что они уже какое-то время боролись за власть, и их тела были найдены «сплетенными в смертельной схватке» во дворе Бельведера, в семидесяти футах под крышей.
Сворачивая на Виа-Умилта, Стэнли выглядел хрупким как никогда за многие годы. Он даже сам бросал на себя нервные взгляды всякий раз, как видел отражение, поскольку прическа — его последняя уступка миссис Дей — как будто сняла с его внешности несколько фунтов и пару лет. И все-таки в лице проступил новый напор; а от духа отчаяния и завоевания, бушевавших в нем из-за событий последних дней, или просто от прически, он бы и сам не ответил сходу. Но, возможно, уже та одержимость, с которой он говорил о своей работе, особенно о столь скором ее исполнении в Фенеструле, выдавала те глубины, что впервые стали для него реальными благодаря переживаниям, вдруг ввергшим его в новое состояние, переживаниям, снявшим инфантильную маску тревожности с лика неизбывного ужаса, тем обнажая конфликты, которые он еще не понимал, и ставя вопросы, на которые не мог бы ответить сейчас и, чувствовал он, возможно, никогда. Две трагедии произошли так близко друг к другу, что могли бы считаться спаренными; такими и были в нем, и был же в нем непредвиденный конфликт требований его новой мужественности — из-за того, что непосредственно он сам не пострадал ни от одной.
Устыдившись своего бегства тем вечером из дома на Виа-Фламиниа, после всего, что она для него сделала, с добытым для него письмом в кармане, тяжелым от его неблагодарности, Стэнли взял себя в руки и вернулся, хотя в этот раз женщина рыдала все время, пока он ломано извинялся. Для начала он постригся, чтобы ей угодить.
В тот же самый день он узнал о первой трагедии. А с ней вернулись с удвоенной силой все его тревоги, полыхнули во все стороны неуверенности, принялись трудиться друг над другом страхи за каждый миг прошлого и будущего, а чувство вины поднялось гнетуще как никогда. В один из первых мгновений рассеянности, то ли чтобы подтвердить единственную оставшуюся ему определенную перспективу, то ли чтобы подтвердить опасения, он сам вскрыл письмо в Фенеструлу и не нашел там ничего, кроме списка покупок. Тогда он попытался заставить себя не думать ни о чем, не пытаться ничего понять и решить, пока не нашел отца Мартина, в чем ему повезло, и не признался во всем том, что усиливало в каждой детали прошедших недель его уклонение от подобной встречи. Священник был очевидно занят, и тут же стало ясно, что его работа касается не только гуртования паломников от храма к храму, что тревожившие его вопросы касаются задач шире одной исповедальни. И все же прошел час, если не два, а отец Мартин все слушал, его лицо то теряло жовиапьность, то на миг обретало вновь, то возвращалось к линиям средневековой суровости, пока Стэнли рассказывал о каждой подробности, что знал с тех пор, как взошел на борт «Конте ди Брешиа». О каждой подробности, вплоть даже до разбитого распятья, раскатившихся по полу бусин, толстухи, порой зубы Стэнли стучали, посреди повествования он мог сорваться в какую-нибудь срочную невнятицу вроде, — Злые чары, maléfice, это же от maleficiendo, а это от male de fide sentiendo[418], то есть значит ли это, что все злодеяния — от злых мыслей о вере?.. И теперь эта последняя трагедия; а также его работа, и Фенеструла.
Отец Мартин выслушал его, и говорил с ним, с удивительными мягкостью и суровостью одновременно, со спокойствием никогда не благодушным, с силой понимания (хоть он ни разу не сказал, что понимает), с интересом, который не был нескрываемым любопытством в оправдание готовых ответов (поскольку он не давал никаких), и с терпеливым сочувствием к фигурам, о которых рассказывал Стэнли, — свойством, показавшим самую глубокую основу его характера, самую тяжело заслуженную и редко реализуемую реалию зрелости — сострадание. Он был удивительным человеком, как покажет дальнейшее событие. Чем дольше Стэнли говорил, тем чаще возвращался к своей работе, к ее важности для него. Отец Мартин не спешил со словами поддержки, хотя в конце концов сказал, — Мы живем в мире, где непосредственный опыт с каждым днем найти все труднее, и если ты находишь его в творчестве, то, быть может, ты не так удачлив, как было бы удачливо
