Распознавания - Уильям Томас Гэддис
— У Руди прелестнейший раскрашенный цветами унитаз, но он его кому-то одолжил перед тем, как мы сняли местечко на набережной Орси, и они теперь просто не отдают. Они в нем что-то выращивают, а мы-то хотим им пользоваться.
Через реку, на Монмартре — том холме, чье название так часто похищали ради выкупа с тех пор, как на нем показался со своей головой в руках святой Дионисий, — огромный кривобокий негр в эполетах сторожил бар, где горбун надрывался над аккордеоном с видом звериной любви, девушка надрывалась, будто ее сейчас вырвет, а ее подруга обольстительно сказала одинокому незнакомцу, — Она танцует, удивительная танцовщица. Вы танцуете? — Нет. — Угостите? — Нет. — Инглисе? — Нет. — Свисс? — Нет. — Джермин? — Нет. — Холландейс? — Нет. — Вы танцуете? — Нет. — Угостите? Надрывающийся горбун продолжит свое дело с аккордеоном, девушка — над стойкой, огромный швейцар — у дверей, но они больше не увидят Арни, плетущегося из своего отеля в Рошешуаре с рубашкой наизнанку и заколотой полой пальто, потому что и самого отеля «Анри» уже больше не было: день был солнечный, и Арни, расправившись с бутылкой уже к завтраку, выставил ее пустой на подоконник и сел, чтобы попробовать написать письмо. — Дорогая Мод, я просто пытаюсь разобраться в себе… начиналось оно и дальше этого не зашло, потому что скоро он над ним уснул, с головой на сложенных руках. Солнечный свет залил номер, и обои выглядели так, словно вот-вот спустятся и сожрут постояльца. Но он все спал. Солнце упало на бутылку, которая собрала его свет и жар в одну точку на простыне. Проснулся Арни, объятый дымом. Не успел он встать, как уже было пламя. Он подошел к окну, где было приклеено объявление, наверняка какого-нибудь шутника: Оu est prié de n’ouvrir pas ce fenêtre parce que le façade de l’hôtel lui compter pour se supporter[395]… Арни не читал по-французски, даже когда писал американец. С некоторым усилием он открыл окно, дым повалил наружу, а фасад отеля «Анри» рухнул.
В более модном районе ниже туристы продолжали прогуливаться по Гран-Бульвару, дивиться французской кухне, côte de veau, côte de porc, entrecôte, biftec, bistek, pommes frites, pommes frites[396]. На ужин два узколобых юнца привели своих дам обратно на правый берег и теперь продвигались по бульвару Капуцинок, как квадрига колесницы, жеребцы — по бокам. — Может, пойдешь вперед, вдруг к тебе подойдет кто-нибудь из них, притворись, что ты не с нами, давай, мне интересно, как она это делает… Никто не рискнул. Они пришли, артритные от формальности, лощеные и выхолощенные, в маленький ресторан, гае на маленькой табличке говорилось, Son menu Touristique 400 francs, You Speack English[397]. — Hors d’oeuvres варье перту, puis boeuf à la sale anglaise. — Comment, m’sr? — Boeuf à la sale anglaise. — Comment? — Ici[398], твою мать… Он показал на меню и повторил. — Аа oui, boeuf salé à l'anglaise, oui m’sr…[399] — A я как сказал, твою мать, в смысле Господи, добавил он, когда официантка ушла, — даже свой язык не понимают.
Но в большинстве отношений французов все еще оценивали по достоинству. Они все еще считались самыми чуткими ценителями алкоголя. Американские варвары, английские варвары пили, чтобы напиться; но французы с утонченными вкусами и цивилизованным подходом выпили в том году шесть миллиардов бутылок вина, только чтобы побаловать изысканные пристрастия: до того изысканные, что огромный правительственный грант и лобби, способное свергать кабинеты министров, гарантировали по одной алкогольной лавочке на каждые девяносто граждан; до того утонченные, что на это уходили десять процентов семейного бюджета, вкус прививался раньше, чем дитя училось ходить, с побочным эффектом в виде смерти в девятнадцать месяцев от белой горячки (окосевши от «Перно»); до того цивилизованные, что один из каждых двадцати пяти покойных французов совершил последний рывок благодаря алкоголизму.
Они все еще считались судьями высокого искусства, и комиссар Клот из Sûreté Nationale{544} мог это доказать, хотя бы показав на стены своего кабинета, увешанные свидетельствами: лучшие современные французские художники уходили за такие цены, сменяли хозяев так свободно, настолько проще копировались и, что самое лестное, не имели истории, что никому и не приходилось трудиться и воспроизводить «старых мастеров». Прямо сейчас заваленный работой человека, который скупал оригиналы, делал и продавал (идеальные) копии, а оригиналы продавал позже в другом месте, комиссар Клот сохранял уверенность в своей добыче: «Если бы фальсификаторы довольствовались всего одной фальшивкой, она бы сходила им с рук почти в каждом случае…»
Наконец, самые образцовые в мире примеры свободных людей (чему свидетели — энергичная вереница правительств и уникальная ушлость в уклонении от налогов); рачительной и предусмотрительной экономии (с мертвым и погребенным на задних дворах золотом на три-четыре миллиарда долларов); умудренной современности (достаточно лишь набрать Odéon 8400, чтобы узнать точное время, с препарированием последней минуты почти неразборчивым, зато, пусть даже затертым, но голосом, записанным знаменитым французским комиком); и все еще излюбленным ребенком Церкви…
— Ну она говорит, что подцепила стопу спортсмена в банях Лурда, сказал кто-то, входя в Лувр; когда выходящий итальянец заметил, в пустоту, что только что увиденные внутри скульптуры Микеланджело — coll’ arce ben conosciuta di tradimento francese[400].
Снова на левом берегу, философа на террасе «Флора» сменила блондинка с фальшивой татуировкой номера концлагеря на левой руке, руководя диспутом о Страдании. Сбоку с трудом развивался шахматный матч, потому что шел спор, какая из высоких фигур — король, а какая — ферзь. Американец, проехавший по Северной Африке на машине, сказал, — Не смейтесь, это не смешно. Мы одного сбили. В Касабланке сбивают по тридцать пять в день, они просто не понимают машин. Мне ремонт обошелся в тридцать две тысячи франков, надо было сбивать его ровнее. Потом даже нашли зубы в глушителе.
Один конец «Дё маго» чествовал художника, открытого американским модным журналом: до 1916 года он не писал ничего, кроме бутылок. Его творческая революция произошла в 1950 году. Он открыл белый цвет.
Макс только что ушел из «Рояля». — Как он живет, он где-то работает? — Он живет в пригороде под названием Banlieu[401], сказала Анна, — пишет картины для известного художника, который их подписывает и продает как оригиналы. — Но это и есть оригиналы… Двенадцать арабских детей
