Распознавания - Уильям Гэддис
Книга и в самом деле была толстая. Рисунок дерзкой элегантности, шрифт на суперобложке выступал четкими конфигурациями красного и черного цвета, намекая на происхождение замысла. (По какой-то вздорной причине по задней обложке не размазали фотографию автора, с философским видом посасывающего трубку, sans gêne[390] с сигаретой, sang-froid[391] без галстука.){533}
— Читаю? Господи нет, ты за кого меня принимаешь? Мне просто не спится, вот психоаналитик и сказал купить книгу и считать буквы, так что я просто зашел и попросил самую толстую книгу в магазине, и мне продали эту чертовщину, пробормотал он, глядя на том с проникновенной неприязнью. — Я на ста тридцати шести тысячах трехстах с чем-то и не дошел даже до пятидесятой страницы. Ну где там твои штаны?
— Да погоди, сейчас принесет. Мне пришла открытка от Макса.
— Он уже услышал о Чарльзе Диккенсе?
— Я писал ему напоминание о своей рецензии его книги, которую ему послал.
— Твоей рецензии? Он тебя за это поблагодарит.
Ее порезали, Господи, сам же знаешь. Ну их всех к черту, все они в жопe и вдали oт дома, сидят там сейчас и прикидываются, будто они в Нью-Йорке и прикидываются, будто они в Париже… эй погоди, погоди…
— Не могу, не могу упустить того человека, тогда еще увидимся, в «Виареджо».
— Там, Господи, все захватили педики. Погоди…
На тротуаре подскочил мистер Феддл, развевая газетными лентами. — Вали, шкандыбай, иди, полоумная бестолочь, слышал я уже про твою книжку…
— Правда? правда? Уже слышали? да, пиво? пиво, чтобы отметить?.. И, поддавшись воодушевлению, мистер Феддл подошел стишком близко. Книгу выхватили из-под мышки, и он беспомощно трепетал, слушая смех, и еще с мгновением надежды, что ее не откроют, что вдруг суперобложка, которую он так аккуратно сделал, выписывая свое имя с такой скрупулезной ясностью впереди, приклеивая свою фотографию сорокалетней давности сзади, поддержит ложь. Затем промелькнули страницы, раздался хохот. — «Идиот»? Это название твоей книги? «Идиот»… продолжался хохот, — от Федора Феддла?..
«Неужели вы думали, что я не предвидел всей этой ненависти! — прошептал опять Ипполит…» Мистер Феддл утер глаза, сидя несколько минут спустя за пустым столом в столовой, над томатным коктейлем, который он смешал из кетчупа и воды, и пытался сложить разорванную суперобложку так, чтобы его фотографию и имя видели целыми все, кто подойдет, с книгой, поставленной вертикально, и страницами, выскальзывающими из-под его большого пальца, и с застывшей на губах улыбкой, как от удовлетворения, усталого удовлетворения от законченной работы, когда перевернулась последняя страница, и последний абзац проплыл у него перед глазами. «Хлеба нигде испечь хорошо не умеют, зиму, как мыши в подвале, мерзнут…» Он приложил к прослезившимся глазам скрюченный палец. «Довольно увлекаться-то, пора и рассудку послужить. И все это, и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа, все это одна фантазия, и все мы, за границей, одна фантазия… помяните мое слово, сами увидите!» — заключила она чуть не гневно…» К его столу кто-то подошел. Он с трудом сглотнул, готовясь заговорить. Это был пуэрториканский уборщик посуды, с тонкими усиками. Страницы отступили под большим пальцем.
«— Пройдите мимо нас и простите нам наше счастье! — проговорил князь тихим голосом.
— Ха-ха-ха! Так я и думал! Непременно чего-нибудь ждал в этом роде! Однако же вы… однако же вы… Ну, ну! Красноречивые люди! До свиданья, до свиданья!»
На террасе «Флора» сидела некто, напоминавшая пожилого Джорджа Вашингтона без парика (приблизительно тех времен, когда он попрощался со своими войсками). Она пила желчную мутную жидкость и читала, с безмолвно шевелящимися губами, маленький журнал с жесткой обложкой. Любой бы увидел, что она читает «Партизан Ревью», если бы кто-то посмотрел.
Рядом лежала Париж, состоявшаяся. Другие приесться могут{534}, но эта змеюка старой Сены, черна от щипков и во временем надаренных морщинах, насыщала чем сильней, тем делала несытей, даже на том холме, где ночами, за углами, поила сладким ядом, где, с, — Эй Джо, видеть ciné cochon? deux femmes факи-факи? грязь любая прелестна в ней; где днями живописные художники кишели в живописных аллеях и писали все ту же живописную картину, написанную уже столько раз прежде: призрачные выпуклые пирамиды, венчающие подъем, к которому приблизился первый епископ города с собственной головой под мышкой, пройдя двухлиговый марш, какой столетия спустя вызовет замечание, достойное любого мыслителя до него и вышедшее из-под пера женщины, чье прозорливое мгновение навеки определит и искупит тех, чьи святым покровителем он стал{535}.
Теперь, с ликом, изменившимся после очередной великой войны не больше, чем лики ее дочерей, щеголяющих по Гран-бульвару, быстро восстановленные косметикой после собственных кратких сражений, и бормоча, как и они, — Vous m’emmenez?..[392] Париж готовилась справить юбилей. Юбилей был двухтысячелетний, и не рождения, а первого ее — под другим именем — изнасилования: царски лакомый кусок, Лютеция пала после борьбы и позже, как ее дочери, щеголяющие теперь между Мадлен и «Кафе де ля Пэ», взяла более броское имя в профессиональных целях, увековечив невинность девичьей фамилии в истории.
Так, блистающая в красочных одеяниях, как те, что предписывал носить куртизанкам греческий закон, скоро Париж возвысилась, скоро выступила, как те проститутки Рима, которых, говорят, «можно было отличить от целомудренных матрон лишь по особой элегантности их платья и рою окружавших их воздыхателей»{536}. Как моды на протяжении веков зарождались с куртизанками, так она скоро станет их судьей. А раз она была, как и лучший класс шлюх Древней Греции, обученной артисткой, не больше срама цеплялось к посещающим ее выдающимся мужчинам, чем обрушилось на Сократа из-за посещения Аспазии: являлись к ней и вельможи с полководцами, как являлся к Аспазии Перикл и даже когда она погубила его репутацию и обнаружила, что ее обвиняют в нечестивости, этот великий человек выступил адвокатом на ее суде, только чтобы обнаружить, что его подводит красноречие — Он мог лишь прижать Аспазию к груди и разрыдаться».
Другие края не замедлили признать репутацию Париж как изобретательницы всех цивилизованных новинок в западном мире так же, как пять веков назад англичане, итальянцы и даже турки с готовностью подтверждали, что цивилизация стала куда как краше от сифилиса французов. Париж изгнала своих излишне цивилизованных членов за реку в Сен-Жермен-де-Пре, ныне вновь ставший приютом для покалеченных новой и заразной болезнью. В той обители они вели себя прилично так
