Джей Уильямс - Пламя грядущего

– Не думаю, что он станет что-то предпринимать. Полагаю, если я не вернусь до его отъезда во Францию, он совершенно забудет обо мне.

Артур покачал головой.

– Как мне кажется, он мыслит далеко не так просто, судя по тому, что вы рассказали. Он хитроумен. Полагаю, именно таким и должен быть король.

– Я знаю только одно, – сказал Дени, сплюнув прямо в огонь. – Если существует на свете человек, способный нанести поражение Саладину, то это он. Хитрый, проницательный, сильный, неистовый – я видел его в бою, и я видел, как он управлял толпой священнослужителей и лордов, которые и сами далеко не промах. Я им восхищаюсь. И он внушает мне уважение. И меня очень сильно влечет к нему. Но я не уверен, что он мне нравится.

Артур глубоко вздохнул.

– Хотел бы я, чтобы все было просто. Я хотел бы, чтобы вы забыли о своих неприятностях и остались жить здесь. И в то же время, должен признаться, со мной происходит нечто странное. Я… Как бы получше выразиться… Чем больше вы рассказываете мне о Ричарде и его замыслах, тем сильнее я чувствую… Я хотел бы отправиться с ним в Святую Землю.

– Вы? – в изумлении вскричал Дени. – Боже мой, именно вы хотите собраться в путь, покинуть свои земли и странствовать по Востоку? Артур! Вы вполне здоровы?

Артур невесело улыбнулся.

– Знаю, насколько странным должно казаться вам мое желание. Понимаете, поездка в Лондон явилась для меня новым, необыкновенным и весьма интересным опытом. Моя мать сказала странную вещь. Когда я вернулся домой и спросил, как дела, она ответила: «А ты не волнуйся обо мне, мой мальчик, я решила не умирать, пока ты окончательно не угомонишься». Я подумал, она всего лишь испытывает ревность, или собственнические чувства, или что-то подобное по той причине, что я покинул ее. Но возможно, она разглядела в моей душе нечто такое, о чем я и сам не подозревал… до настоящего времени.

– Когда климат так плох, как здесь, я не удивляюсь вашему стремлению попутешествовать, – сказал Дени с нарочитой беспечностью.

– Вы правы, что не принимаете мои слова всерьез. Откровенно говоря, я и сам с трудом верю, что способен отправиться на край земли, – сказал Артур. – Ведь я не отношусь к числу людей непоседливых. Дома у меня есть все, о чем я могу мечтать. И мне нравится климат. Он меня вполне устраивает. – Сложив руки на коленях, он внимательно смотрел на языки пламени в камине. – Но я непрестанно думаю о красоте дальних стран, о людях, непохожих на нас, о незнакомом языке, на котором они говорят, о землях, где, возможно, никогда не слышали о быках, пшенице и плуге. Самые обыденные для нас вещи там чужды всем, а то, что иноземцы считают само собой разумеющимся, покажется удивительным мне. Так странно даже думать об этом! И еще я думаю – не смейтесь, – как замечательно быть одним из избранных, кому, возможно, предначертано судьбой вновь освободить Иерусалим. Вы сказали, что Ричард способен на это, не правда ли?

– Да, но…

– Я тоже так считаю. Каким чудом казалось вступление Готфрида Бульонского[122] в Иерусалим девяносто лет назад. Как, должно быть, возрадовались небеса. И какую гордость, наверное, испытывали тогда рыцари, носившие крест!

– Хм-м. Насколько я слышал, они были слишком увлечены грабежами, чтобы испытывать какие-то чувства. – Дени насупился и с тревогой посмотрел на Артура. – Если мне не изменяет память, вы говорили, что долг рыцаря прежде всего состоит в том, чтобы заботиться о своих землях и подданных.

Артур кивнул:

– Но долг перед Господом превыше всего.

– Вас посвятил в рыцари епископ Чичестерский, не так ли? – промолвил Дени. – Не он ли, случайно, внушил вам эту мысль?

Артур вспыхнул.

– Не будем ссориться, – серьезно сказал он. – В конце концов, Дени, вы довольно повидали мир. Я же – совсем иное дело. Лондон произвел на меня ослепительное, ошеломляющее впечатление – обилие народа, суета, церкви, дома, рынки! Я видел двух женщин, которые танцевали на мечах, жонглировали ножами и кубками и пели, проделывая все это одновременно, представляете? Мы с Мод заглянули на Грейсчерчский рынок – там торговали товарами со всех южных и восточных графств. А потом мы пошли в Ньюгейт, где находится рынок северных и западных графств. Я видел человечков, одетых в цветные юбки и плащи из оленьей кожи, и такого маленького роста, что они едва достигали моего плеча. Они приехали с далекого севера. А кафедральный собор в Вестминстере[123]! А помните, когда мы обедали на пристани Сент-Ботолф, за соседним столом не умолкая болтали итальянцы? На плече одного из них сидела птица, которая ругалась, как человек.

– Да, помню, – фыркнув, сказал Дени. – Но и в Чичестере есть великолепный собор и рынок, а в Портсмуте и Саутгемптоне выстроены прекрасные гавани, и вы, должно быть, видели танцовщиц на ярмарках…

– Нет, никогда, – перебил Артур. – Я никогда не видел города, подобного Лондону. Мы встретили там людей из Норвегии и Фландрии, и мы даже видели двух сарацинов. Сарацины! По крайней мере я так думаю: у них была темная кожа и бороды клином, и они носили странные круглые шляпы и длинные мантии…

– Наверное, евреи, – заметил Дени. – Артур, вы ведете себя как ребенок. Если вам хочется попутешествовать, поезжайте снова в Лондон. Но на Восток?..

Артур некоторое время хранил молчание. Наконец он заговорил:

– Скажите, Дени, когда вы покидали свой дом… Я знаю, вы уехали потому, что мечтали стать трувером и научиться этому искусству, но неужели вас не томило предчувствие чего-то необыкновенного, каких-нибудь приключений? Неужели вас не манил дух… не знаю, как бы точнее объяснить… странствий и рыцарских подвигов?

– Дух рыцарства? Конечно, нет. – Он подумал мгновение и с сомнением добавил: – Не знаю. Я не уверен, что правильно вас понял. Четверо сыновей Аймона… Возможно, я думал о них. Или о другом парне, Журдене, из песни о Журдене де Блеви…

Он замолчал на полуслове. Журден? Почему это вдруг пришло ему в голову? Ведь он даже не помнил никаких подробностей, только что-то о предателе по имени Фромон, которому отрубили ухо, но почему и кто это сделал, он не имел представления. И осталось еще смутное воспоминание, будто Журден отправился на Восток или в Испанию, одним словом, куда-то, где были сарацины. Он тряхнул головой. Во всяком случае, повесть об Аймоне и его четырех сыновьях ясно запечатлелась в памяти. Их подвиги давали богатую пищу его детскому воображению.

Он сказал задумчиво:

– Я часто сочинял про себя всякие истории. Я воображал себя одним из доблестных братьев и все время придумывал разные необыкновенные подвиги. Кстати, вы же знаете, у меня тоже есть три брата, но они не большие любители приключений. Их единственным желанием было остаться дома и жить безмятежно. Но мое воображение превращало нас в четырех паладинов[124], побеждавших злых колдунов и сражавшихся с великанами. Мы встречали прекрасных дам, даривших нам нежную и чистую любовь… Скажу вам честно: я не знаю. Возможно, что-то от этих детских фантазий осталось в глубине души. Но мое положение весьма отличалось от вашего, Артур! Я был самым младшим, и у меня не было иного пути, кроме как принять сан или поступить на военную службу под начало какого-нибудь рыцаря. Вы были единственным сыном, наследником своего отца. Откуда у вас могла появиться эта жажда странствий?

Помимо воли в его голосе прозвучали горькие нотки. Артур, положив подбородок на сцепленные руки, спросил:

– Вы сожалеете о том, как сложилась ваша жизнь?

– Нет, об этом я не сожалею. Однажды я надеюсь изменить ее каким-нибудь образом.

– Я знаю, какими глазами вы, должно быть, смотрите на меня, – сказал Артур. – И я знаю, кто я таков. Лорд поместья Хайдхерст, владеющий тридцатью душами. Но я никогда не ощущал себя сколь-нибудь значительным человеком. Я никогда не пользовался большой свободой, будучи ребенком, Дени. У меня был брат, но он умер в младенчестве. Так что я был единственной надеждой отца. Он отдавал очень много сил этой земле, посвятил ей всего себя. Мой прапрадед получил ее после победы на Сенлакском поле; он сражался под знаменами герцога Вильгельма, когда было разбито войско короля Харальда[125]. А потом в течение пятидесяти лет и ему, и его сыновьям пришлось воевать, чтобы подчинить своих собственных вилланов, которые, естественно, их ненавидели. Когда начал править мой дед, его подданные уже смирились, начали работать на него и признали так же, как прежде признавали тана[126], владевшего этими угодьями до нас. Мой отец приложил много усилий, чтобы закрепить достигнутое и пойти дальше, и мы начали извлекать выгоду из своих земель. Он предполагал, что в будущем я стану бароном, увеличу владения, у меня будет больше вассалов и слуг, мое влияние расширится… Меня не отсылали ребенком из дома, как вас. Я прислуживал пажом здесь же, в замке, но одновременно помогал отцу. Я рано узнал, как заготавливать сено, как определять подходящее время сева и жатвы, как ухаживать за скотом. Гораздо позже, когда мне уже исполнилось четырнадцать, меня отправили в замок моего дяди, Ральфа Хастинджа, служить оруженосцем и постигать военное искусство. Я жил там в течение трех лет, и это были счастливые годы. В замке было весело; мой дядя любил хорошо поесть и выпить, и два моих кузена были жизнерадостными молодыми людьми всего на несколько лет старше меня. Они увлекались розыгрышами, азартными играми и женщинами. Я узнал, что один из моих двоюродных дедов отправился в Святую Землю с крестоносцами короля Людовика и погиб там под Дамаском. Я видел его меч и шлем, которые были привезены домой и повешены на стене в замке. Именно тогда во мне пробуждалось желание путешествовать и совершать рыцарские подвиги. Когда у меня выдавалась свободная минута, я стоял и смотрел на меч и шлем, немного заржавевшие, покрытые толстым слоем пыли и паутины, и думал о том, какие страны им довелось увидеть, какой длинный путь проделали они туда и обратно, в скольких переделках побывали. Правда, у меня было не слишком много времени на подобные размышления. Вы, конечно, знаете, сколько надо положить труда, чтобы обучиться искусству владения оружием. А после моего возвращения домой у меня появилось вдвое больше забот, чем прежде. Когда же умер отец, работы прибавилось вшестеро. Я был вынужден сделать выбор. – Он прикусил губу. – Нет, наверное, это не совсем так. Выбор был сделан за меня. Мне оставалось или принять на себя ответственность, или отказаться от нее. Но вы понимаете, я не мог пренебречь долгом. И я взвалил его на свои плечи.