Распознавания - Уильям Томас Гэддис
— Вот, отведай, попробуй на вкус, коррупция во благо…
И они снова сидели молча какое-то время, пока человек в тренчкоте не притрагивался к горгонзоле, и наконец он сказал, — Завтра? Еще один? как мне говорят, священник?
— Одет в священника.
— И ты, ты мне его укажешь, ты его не перепутаешь?
— Да я, я его тебе укажу. Не перепутаю, пробормотал его собеседник из-за ладоней, раздвинул их и словно что-то сплюнул с кончика языка. — Если только думаешь, что справишься, на улице, среди бела дня?
— Разумеется… пробурчал человек в тренчкоте, потом, — Véres kôltô.. помнишь?..
— Ты? Сцепленные руки на миг отпали, с проблеском золота, и шрам на губе стянул их во что-то наподобие ухмылки. — Кровавый поэт!.. Он снова поднял руки.
— Или… ты?
— Довольно…
— Ты будешь завтра вечером на поезде?
— Да.
— Я бы хотел посидеть за хорошим последним ужином перед тем, как мы вернемся. А? «Пикколо» в Будапеште? А?
— Да. Пораньше. Около семи.
— Ты… значит, вернешься? сказал человек в тренчкоте и пригляделся к профилю перед ним.
— Да, да, а теперь доброй ночи. Доброй ночи.
— Личные дела больше не превыше всего, а? Доброй ночи. До завтра? Под зонтиком святого Петра… а?
Стэнли быстро спрятал глаза в книгу.
— И вы когда-нибудь видели что-нибудь настолько откровенно отвратительное, возвысился голос высокой женщины. — Грязь, которая вечно хранится в раке из чистой вечной пластмассы. Боже мой!., с сертификатом о Чудесном Происхождении и Печатью Церкви. Грязь из церкви в Галилее, где превращали вино в воду, Боже мой. Мой муж что только не собирает, вы сами видите, в каком он состоянии после того, что случилось с Хуки-лау…
Далекий голос сказал, — Да мне все равно, даже если Жанна д`Арк была ведьмой, это тут не при чем…
И другой, — Конечно все знают, что францисканцев канонизировали за то же, за что вальденсов сжигали заживо…
И затем Стэнли вскинул глаза, словно его ударили. Перед ним стоял официант, и он прошептал, — Café, хрипло, стараясь заглянуть за грязный фартук туда, откуда доносился голос, который он совершенно определенно слышал. Когда он увидел ее, она уже сидела и, хотя так близко, на том стуле, откуда ушел человек в тренчкоте, она не видела его, и не смотрела вокруг, только на свои руки на столе. В этот миг Стэнли мог бы подскочить, или вскрикнуть, или просто заговорить, начиная с какого-нибудь перегруженного союза, словно продолжая прежний разговор после нескольких минут или часов: и остановил его не ее собеседник, а абсолютная, освобожденная тишина на ее лице, несмотря на язвочку, опорочившую изящную линию губ.
— Наверное, ее что-то ужалило, сказала она в этот момент, отвечая на вопрос мужчины в полуобороте от Стэнли, и с упреком в улыбке коснулась своего лица, все еще не поднимая глаз. Затем они оба замолчали. Он словно только косился на нее и продолжил, глядя прямо перед собой.
— Конечно Хуки-лау не умерла, она… Высокая женщина что-то прошептала. — Но это ничем не лучше. Я не понимаю, как это случилось, пока мы были там, не снимали с нее пояс ни на минуту. Впрочем, был один козел, в Испании, с планами на нее. Это было видно по его глазам.
— Как ты устало выглядишь, как иногда выглядел он, будто старик, кому больше не о чем жалеть. И ты старик? или на твоем лице еще не зажили шрамы. Подними левую руку… не можешь, она там, ласкает очередной шрам. Она рассмеялась, пронзительный звук, и оставила его между ними, глядя на свои руки на столе. На ней был простой темно-серый костюм, с длинной непрерывной юбкой и коротким плащом. Волосы ничто не покрывало.
Он что-то пробормотал.
— Что? Ты шутишь. И она рассмеялась вновь. Его правая рука опустилась на стол, и она взяла ее в свою и положила левую поверх обеих. И все же казалось, что он кусает золотую печатку на другой, уставившись перед собой.
— Все же…
— Сегодня? В Ассизи, она все шла и шла и шла через ворота. Никто не появился лично, чтобы пожаловать помилование. Никто, в «сияющем небесном сиянии», никто, помнишь? Когда никого не было у дверей? Теперь жалует помилования, о меньшие братья{528}, в чистилище ли он, если утонул? Вниз, по веревке, он рассказывал тебе эту историю? Утонул, спустился по веревке в небесное море, чтобы отвязать якорь, зацепившийся на камень с ничьим именем, и датой, придавленный тьмой ко дну, и потому ничего удивительного, что якорь зацепился, и он спустился по веревке. Если бы было время…
— Слушай. Просто ответь…
— Что-то новенькое? Его кровь на листьях, я видела. Но никаких шипов? значит, чья-то чужая, ведь я видела его избавленным, вниз. Да, помазанным ничьим маслом и избавленным, вниз, тот проклятый черный андрогин, который удерживал его и потерял, вниз…
— Возможно, мы больше не увидимся.
Она не подняла глаза.
Стэнли сглотнул с сознательным усилием и притворился, что ищет потерянное место в книге. За соседним столиком компания принялась переживать из-за самого недавнего догмата — Вознесения{529}. Один сказал, — Есть совершенно прекрасное научное объяснение…
— А потом, когда мы ехали назад, с нами поехал монах. Тогда на ней был пояс, но я не следила…
— Она бы умерла от асфиксии на пятидесяти тысячах футов.
— Чего только не слышишь, о жизни в монастырях.
— А если бы летела быстро, сгорела бы, как метеор.
— Ты на ней женишься?
Нa это Стэнли поднял взгляд, с глазами широкими, но веками опущенными в недоверии, словно стараясь скрыть услышанное от себя же; и скрыто увиденное, ведь ее глаза были широкими, век — не видно.
— Жениться на тебе! сказал человек и убрал правую руку.
— Так, Мария была еврейкой, правильно? Еврейская женщина, если попадает на небеса, как она питается?
— Эта грязь, навсегда сохраненная в вечной пластмассе. Вечная пластмасса правда живет вечно?
— На небесах есть кошерная кухня?
— Понимаешь, он это туда поместил и не забрал. Стэнли уставился на нее. Его собственное выражение, даже движения рук начали подражать ей, затем мужчине, когда он отвечал, потом лицо — ей, а руки — Холодному Человеку, не считая хитросплетенных мышц, трудившихся у краешков и вокруг глаз, и уголков губ, чтобы спасти собственное выражение от этой беззащитной открытости, и руки Стэнли затрепетали.
— Жениться на тебе! Мне!
— Потому что он это туда поместил и не забрал, как обещал, как всегда раньше, как обещал.
— Мне!
