Девочка с косичками - Вильма Гелдоф

– Не спрашивай меня об этом.

– Я твой друг, Фредди! Ты что, не доверяешь мне?

– Конечно, доверяю!

Я хочу все ему рассказать. Все, как бабушке Брахе. Но нельзя, особенно теперь. Рассказывать о работе группы – предательство, говорит Франс.

– Я просто делаю то, что от меня требуется. – Я пожимаю плечами, мол, подумаешь! – Я солдат Сопротивления.

– Ты идеальная марионетка Сопротивления. Тебя используют.

– Я участвую в обсуждении, принимаю решения наравне со всеми!

– Ты малолетний солдат, – говорит он, – вот ты кто.

– По-твоему, я ребенок? – Я отшатываюсь от него.

К счастью, он снова улыбается.

– Куда ты едешь?

Я снова приближаюсь к нему, встаю совсем рядом.

– В Эйндховен, – говорю я и чувствую, что краснею, ведь я вру ему, впервые вру. Но, может, он думает, это оттого, что я говорю ему правду, впервые? – Составить карту аэродрома, – добавляю я, чтобы загладить ложь. – Ничего опасного.

Я даже не знаю, есть ли в Эйндховене аэродром. Хотя Петер, пожалуй, тоже не знает.

А вот и нет.

– Аэродром Велсхап? – уточняет он.

Он что, проверяет меня? Впервые слышу это название. Я чувствую, что опять заливаюсь румянцем.

– Э… да… Велсхап.

Мы молча смотрим друг на друга. Я закусываю губу.

– Это правда неопасно? – наконец спрашивает он.

Я отрицательно качаю головой. Пронесло.

– Похоже, ты отдаешь этой работе много времени, – говорит он.

– Все свое время, – отвечаю я. И это правда. Хотя бывают и дни, когда я часами стою в очереди в магазин, как и все остальные. – А тебя она, похоже, не привлекает, так?

– Политика меня не интересует, ты же знаешь, – отвечает Петер. – Меня интересуешь ты.

Он смеется, гладит меня по руке, так нежно… Аж коленки подгибаются. Пусть мне и не по душе его слова, но я смотрю на его ладонь на своей руке – большую, гладкую, сильную – и таю.

– Ты очень смелая, – говорит Петер. – Но…

– Что?

– Я бы хотел, чтобы ты бросила это дело. Того и гляди, что-нибудь случится. Ладно-ладно, больше не буду! – Он машет руками, заглушая мой протест. – А где ты будешь жить?

Я опять слышу голос Франса: «На первом месте всегда должно стоять Сопротивление, не любовь. Иначе нельзя». Я качаю головой.

– Какая разница? Какое-то время мы не будем видеться, вот я и пришла – предупредить.

– Я хочу тебя поцеловать, – говорит Петер. Его голова мягко касается моей, он шепчет мне в шею: – И еще много чего хочу. – Он медленно ведет пальцем по моей щеке, вдоль губ, по подбородку, шее, все ниже, к вырезу блузки. – Тут напротив есть пустой дом. Я знаю, как туда пробраться, через черный ход. Пойдем?

Я медленно киваю, не смея дохнуть. Его палец нагло соскальзывает в вырез блузки, прямо тут, на улице. Ползет по коже, между грудей. И вдруг передо мной снова возникает тот фриц. Генрих. Нет, забудь его имя. И фрица забудь. Я чувствую его мокрый от пива язык у себя во рту, будто протухшую пищу, ощущаю его руки у себя на теле. Забудь про фрица. Я дрожу, стараюсь улыбнуться, но теперь мне хочется уйти. Я высвобождаюсь из объятий Петера и говорю:

– Уже поздно.

– Да нет.

– Да, – настаиваю я. – Еще пятнадцать минут, и мне надо идти.

– Так скоро?

– Да, ничего не поделаешь.

Петер вздыхает. Я вздыхаю еще глубже. К счастью, фриц отступает в темноту. Я не могу оторвать взгляда от рук Петера, от его подрумяненных весенним солнцем сильных рук. Я хочу, чтобы они меня обнимали. Этого – хочу.

Вдруг Петер кладет руки мне на бедра и мягко тянет к себе. Все-таки поцелует? Не надо, думаю я. Не надо!

– Я буду по тебе скучать, я так жду, когда вернется нормальная жизнь и мы сможем быть вместе, – говорит он. Его глаза блестят. – Было бы лучше, если бы ты почаще боялась.

В его голосе внезапно проскальзывает раздражение. Или беспокойство? Не знаю, но машинально уже отдаляюсь от него.

– Почему ты вечно думаешь, что я не боюсь?

Этой работой я занимаюсь не потому, что такая смелая, а потому, что иначе нельзя. И потому, что все всегда заканчивается хорошо. Ведь я девочка.

– Если бы ты по-настоящему боялась… – начинает он. Потом пожимает плечами. Бросает взгляд через плечо, в магазин, где его отец вытирает пыль на полках.

– Бояться можно отучиться, – повторяю я слова Франса. – А если я и погибну, то, по крайней мере, во имя правого дела.

– Если ты погибнешь?! – восклицает Петер. – Так чем же ты все-таки занимаешься? На что соглашаешься?

– На все, – просто отвечаю я. – Я никогда не отказываюсь. – И тут же жалею о сказанном. – А ты не суй свой нос куда не надо, – торопливо добавляю я. – Даже моей маме неизвестно…

– Представь, что мы поженимся, – перебивает он. – И я не буду знать, что вытворяет моя жена…

Я сглатываю, заглядываю ему в глаза. Поженимся?.. Петер хочет на мне жениться! Внутри я ликую. Закусываю губу, чтобы не расхохотаться от счастья. Теперь отводит взгляд он. На его щеках вспыхивает румянец.

– Это я просто к тому… – говорит он.

– После войны, – быстро говорю я. Понятно ведь, что это не предложение руки и сердца. – После войны я все тебе расскажу. Все-все.

Петер тяжко вздыхает. Потом слегка улыбается и вытаскивает из грудного кармана рубашки губную гармонику.

– Ой, да! – радуюсь я.

Он прижимает инструмент ко рту и, постукивая ногой, заводит печальную мелодию. Я узнаю песню Фин де ла Мар и начинаю тихонько подпевать. Я хочу быть счастливой, хочу танцевать до упаду. На-на-на…

Неторопливая, протяжная мелодия: в руках Петера гармоника плачет. Я закрываю глаза. Музыка, звуки, льющиеся сквозь мое тело, нога Петера, прижавшаяся к моему бедру, медленно опускающиеся сумерки. Вот оно, счастье.

– Это моя любимая песня, – говорю я, когда затихает последний звук.

– Правда?

Отныне – да. В попытке скрыть смущение я фыркаю от смеха, будто пошутила.

Громкий стук. Я резко оборачиваюсь. Это отец Петера стучит по стеклу, сверля меня все тем же недовольным взглядом. Будто ему под нос поднесли протухшее яйцо. Он жестом подзывает Петера.

– Как-то странно он машет, – беспечно говорит Петер. – Понятия не имею, чего ему надо. Может, нездоровится?

Бакалейщик снова машет.

– Да, ему явно нехорошо, – улыбаюсь я.

Вот бы Петер сыграл еще одну песню! Но отец продолжает стучать. Все громче и нетерпеливей.

– Хватит! – кричит Петер. – Сейчас приду.

Тихо выругавшись, он кладет гармонику в задний карман брюк и достает из кармана рубашки листок, бумагу и карандаш. Что-то пишет и кладет записку в карман моего пальто, левый, не тот, где