Распознавания - Уильям Томас Гэддис

теперь ты понимаешь? Здесь он теперь может быть ближе всего к ней, пока ждет. Но для меня? Вот когда он ответил мне нет и отправил вновь. Он здесь, кающийся?., но это другое, потому что здесь она к нему приходит, и… все это время он продолжает любовный роман, будучи любим. Но для меня — вот почему он отправил меня дальше, найти то… то, что у него есть здесь.

— Но… после того, что он сделал…

— После того, что он сделал, и учился только через ее страдание, произнес Стивен громче, — Теперь… Если она приходит к нему с лилиями, которые становятся пламенем? И пламя — что это, по-твоему? Что, если для него это был единственный способ научиться? Теперь-то ты понимаешь, почему он отправляет меня дальше? Что, если где-то я… смогу так же? И что-то из этого выйдет, то… что… есть у него. Пока я теснился только в одной работе. Закончить там, или почти закончить, взбежав там к дверям, стучаться в двери церкви, ты понимаешь, почему он отправил меня дальше? Оглянись, если, как только тебя зачинают в жизни, ты рожден во грехе? А как его искупить? Заперевшись в раскаянии из-за того, что мог бы сделать? Или прожив все до конца. Заперевшись в раскаянии с тем, что знаешь, что мог бы сделать? Или вернуться и прожить до конца. Заперевшись со своей работой, пока она не станет покрытой гессо поверхностью, полностью готовой, чистой и гладкой, как слоновая кость? Или прожив все до конца. Рисуя линии в своем разуме? Или прожив все до конца. Если с самого начала был — и всегда был возможен — грех, то как знать, что он возможен, и избегать его? Или прожив его до конца. Раньше я гадал, разве Христа могли искушать на самом деле, если он безгрешен, и отверг первое, и второе, и третье искушение, как Его искушали?., откуда Он знал, как знаем мы, что это такое, искушение? Нет, Он-то был Христом. Но для нас, с грехом с самого начала и возможным все время, продолжать, зная, что он возможен, и притворяться, что мы его избегаем? Или… или прожить его, и прожить, и разумно продолжать проживать.

Он сделал несколько шагов вниз по склону и остановился, глядя над долиной, где от волн городских крыш поднимался дым, и дальше на горные склоны.

Там он выглядел достаточно хрупким, закрыв дорогу фигуре в ирландском твиде, с виду нависавшей над ним потому, что стояла чуть выше по холму. И все же Лади не видел способа его обойти, но только стоял в ожидании с нетвердой неловкостью, снова пойманный, в поисках какой-нибудь детали вида или звука, снова под угрозой мук утраты, утруждающей органы чувств один за другим, тогда как где-то колокол незримым подогнал тишину против задумчиво жующего подбородка. — Вы не можете так продолжать, произнес он в обращенную к нему спину, — эти скитания… и он исправился, — Я имею в виду, я сам много путешествовал, но…

— Слушай! есть момент, в путешествиях…

— Но я…

— Предлагали кров, я видел их, вся семья за ужином…

— Обычно над чем-то работаю…

— Но она носила грудь не для того, чтобы ее жевали незнакомцы, когда сказала…

— Без… упрека…

— ее дочь…

— Что? Лади спустился к нему, — Вы сказали, у вас где-то есть дочь?

В ответ Стивен так быстро развернулся на тропинке, что спугнул с нее Лади, и в миг, когда его нога ступила в высокую траву, там взорвался переполох. Лади сделал шаг, запнулся и упал, а рука Стивена поймала вспорхнувшую птицу, где та неистово забила крыльями.

— Дочь, да.

— Я порезался, сказал Лади с земли.

— Да, вдруг рассмеялся над ним Стивен с птицей в руке, глядя вниз, туда, где на руке писателя появилась полоса.

— Но у меня кровь… не надо, почему вы смеетесь?

— Да, кто бы мог думать, что в старике окажется столько крови?..{515}Стивен стоял, глядя вниз, и накрыл птицу в руке ладонью с бриллиантами. — Но ее не утихомирить, не успокоить, она умрет от страха.

— Она меня напугала, так близко…

— Видишь, как это делается…

— Нет, нет… вдали, в полете, да, они прекрасны… Лади с трудом приподнялся на локти. — Но нет, не так близко, вот так, у меня кровь от них стынет в жилах… Он посмотрел на бледную полоску на руке и повторил, — У меня идет кровь…

Стивен снова расхохотался, громче, стоя там с птицей. — Да, да, кто бы мог подумать, что в старике… он рассмеялся еще громче, при виде ссадины и такой бледной полоски, — окажется столько крови!..

— Но что это… нет, Лади содрогнулся на земле и не мог встать, пока над ним держали птицу.

— Дочь, да! и рожденная из, не из любви но вынесенная из любви, когда это произошло, вынашивание, настоящее переиначило прошлое. А жених? О Иисусе! не казнить женихов, нет никогда, но заменить их там, где они не справились, лечь там, где они ушли. Где они утратили лучшие моменты — и ушли, повторно исповедоваться в них где-то еще, не проживая их там, где случились, пытаясь переиначить будущее и не смея переиначить прошлое. О жизни! что утрачены в исповеди…

— У меня кровь…

— Прибежать обратно в поисках всех до единого? всех до единого, не, это слишком просто, Пенелопа где-то плетет паутину — и рвет по ночам, и ждет? или жениться на чужих ошибках, искупить одну свою где-то еще, тусклую и мертвую в день, когда она начнется. Ты увидишь, слушай, слушай, слушай вот, если перспектива греха, влечет нас, но грех, стоит ему произойти сразу всего лишь скучный и мертвый, только проживание греха его искупает.

— Куда вы?

— Я рано начал, уже так далеко дошел. Внемли колоколам! это старик, звонит мне.

— Но птица?..

— Есть истории, я мог бы рассказать тебе, как святой Доминик ощипал заживо воробья, мешавшего ему проповедовать…

— Просто заберите ее, просто, и помогите встать, у меня кровь.

— Я уже сказал, был, момент в путешествии, когда любовь и нужда становятся одним. А теперь, если сами боги своих даров назад не в силах взять, мы обязаны прожить их до конца — и искупить.

Стивен уже медленно присел рядом со старшим мужчиной, который лежал на спине на тропинке и отступал как мог, перенося вес прочь с локтя на локоть, все еще простертый от хрупких мучений птицы так близко, выпалив, — Но почему ты со мной это делаешь?

— Делаю? что. Ты меня спросил, куда я