Распознавания - Уильям Томас Гэддис
— Когда он умер?
— О Боже нет, он еще жив. Это еще до рождения моего брата.
— Но когда проводят соборование, потом, если оправишься, ты должен есть рыбу и… отречься от супружеских отношений.
— Значит, у него было что-то другое.
— Я играю в домино лучше тебя аа… послышалось воркующей молитвой рядом с ней.
— Если честно, сказала она тихо женщине с кольцом, — я не хочу, чтобы в это все влезал он. Его дома и так ждут два психоаналитика.
— лучше тебя аа…
— Сами видите, о чем я.
Фигура во главе стола встала, и женщина с кольцом, выставив его, как оружие, пока убирала салфетку и крестилась, повернулась и сказала с давящей отчетливостью, — La comedia esta muy bien[378]. И францисканец, не бывавший в театре с тех пор, как вступил в орден, склонил голову в ответ на ее любезные манеры, хотя она не видела, улыбнулся он или нет, потому что одной рукой он держал у рта салфетку, ковыряясь в зубах второй.
Когда они вышли, к ним снова присоединился брат Эулалио, в последние пару часов заточенный где-то в недрах большой крепости по причинам, известным его настоятелю, и понадеялся, что у них найдется место, чтобы довезти его до Мадрида. Дело было срочное. Он считал, что если бы отправился сейчас, то успел бы как-нибудь вернуться этим вечером или на следующее утро (он собирался за мукой на черный рынок). Выдающийся романист отпросился, с видом измученным и шатким, несмотря на укрепляющие полосы Почетного артиллерийского полка. На ступеньках он споткнулся.
— Ну и ну, какой же он странный, правда же. Как тут не задуматься… Голос высокой женщины затих, пока она рассеянно взглянула на стены вокруг и пробормотала, — Боже мой, такое впечатление, будто они ждали русских. Потом она опомнилась, поправила прическу алыми ногтями. — Знаете честно, я еще не видела здесь никого страшно святого. Все кажутся довольно общительными.
— Хорошо поживают, сказал ее муж, облизывая губы.
— Вот, им надо что-нибудь оставить, милостыню или как это называется, за обед. У тебя есть большие коричневые купюры? И еще тот старый привратник перед дверями, надо ему что-нибудь дать? Они всегда появляются с таким видом в последнюю минуту…
Вернулась она с недоумевающим видом. — Не берет ни гроша!
— Они очень гордые, сказала женщина с кольцом, — даже самые бедные.
— Что ж, у него так мало зубов, что он явно не ест много, но я думала, он хотя бы купит выпить, он же наверняка пьет, а по лицу видно, что у него что-то есть… продолжала она, закрывая дамскую сумочку, поворачиваясь к чумазому лимузину, куда уже садился брат Эулалио. — А вот этот меня спросил, зачем Хуки-лау нужен пояс, Боже мой! Что я могла ему ответить? И все-таки, добавила она, глядя, как коричневая ряса исчезает внутри машины, — я рада, что мы его надели.
— До свидания…
— Может, мы и сами приедем на Страстную неделю в Севилью, звучит весело.
— Или, если вы еще здесь, или может в следующем году, Валенсия…
— В следующем году мы все-таки поедем на Гавайи на Фестиваль нарциссов.
— На Фальяс.
— До свидания… Какой же отвратительный день… Чумазый лимузин укатил, поперхнулся на холме, чуть не сбил мула, идущего к фонтану с одиноким достоинством, и ребенка, рассевшегося на корточках в канаве, и свернул из вида.
— Смотри! Берни, смотри! сказала женщина с кольцом, махнув в сторону готического фасада, — тот человек, тот странный человек разговаривает с уборщиком, ты видишь? Мы ведь его уже видели? на поезде? под прицелом на поезде! Разве нет? Смотри, или… нет?
Муж повернулся в ту сторону, но он был занят. Желтый галстук, на котором, похоже, были картинки коричневых парусников, то и дело задувало ему в лицо, а он пытался настроить экспонометр под унылый равномерный цвет дня.
«Господень мир, его мы всюду зририм, И смерьь придет, кори или расхожуй…»{506} Выдающийся романист глянул, что написал. Лента застряла. Он потянул. Что-то треснуло. Он шмыгнул. Повеяло мягким ароматом парфюма. Он поднял руку, принюхался. Это были духи высокой женщины.
Он не вскочил на ноги, но посидел за письменным столом еще минуту, глядя на пишущую машинку, бумагу, корешки книг и табличку. Выдающийся романист обмяк, а жирные штрихи почетного артиллерийского полка его как будто поддерживали. У его локтя лежали заметки, которые он набирал для душещипательного и воодушевляющего романа о Крестовом походе детей, того трогательного эпизода религиозной истории, что заодно избавил юг Франции от последних альбигойских чисток. Еще там лежал список понятий, который он старался держать перед глазами во время работы и донести до собратьев. Эти отдельные слова были написаны большими буквами и включали: ВЕРА НАДЕЖДА МИЛОСЕРДИЕ СОВЕСТЬ ЧЕСТНАЯ ИГРА ОТВАГА и КРОТКИЙ.
Упершись обеими руками в стол, он поднялся, налил в раковину холодной воды, вымыл руки и вынул пробку. Вода шумно провалилась в ведро снизу. Потом он лег на кровать и натянул мягкое одеяло, заметив, что за окном заморосило. Его нога дрогнула раз-другой, а потом в комнате какое-то время ничего не двигалось.
Тусклые заплатки оливковых рощ смягчали темно-зеленые горные склоны. Прямо вверх поднимались колонны дыма. И всюду были те голубые оттенки, какие наблюдая в природе Леонардо и о которых предостерегал художника, называя оптической иллюзией.
Грязная площадь оживилась, как любая местная в конце рабочего дня. Прибыли мулы и ослы, по одиночке и парами, появились трусцой лошади, шарахались, вскидывали головы, неспешно подошел живописно рогатый скот, кто — быстро хлебнуть воды из фонтана и уже шел домой, а кто — поболтаться друг с другом. По улице и в дверь прошли свиноматка и три хряка. На паперть поднялись козы, толкали друг друга через балюстрады и оставили на ступенях шарики помета. Дым из закопченных деревенских труб разносил над черепичными крышами родственный разлад колоколов. Минуту-другую на виду не было ни души.
Выдающийся романист проснулся, вздрогнув, будто его дернули за ногу. В комнате было темно. С минуту он ежился с широко раскрытыми глазами и в защитном жесте натянул на плечо мягкое шерстяное одеяло. Потом медленно поднял голову, посмотреть, что его разбудило. Рядом никого не было. Он сел, шмыгнул, облизал губы, потом скинул одеяло и поспешил по неровному полу к окнам и открыл их. Сначала он видел только луну — отчетливую фигуру в ясном небе, подкарауливающую
