Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев

расколошматили в пух и прах. Мы все время забываем, что воюем с такими же, как мы, русскими офицерами. С тем же опытом и той же отвагой. И каждый воюет за свою Россию, вот ведь в чем главный парадокс гражданской войны.

Неожиданно из второй комнаты вышла Лера.

– Не помешаю? Здравствуйте, Леонид Алексеевич.

– Моя жена. – Алексей улыбнулся с долей гордости. – Впрочем, вы знакомы.

– И заочно уже давно, – сказала Лера. – У меня цепкая память на лица, и ощущение, что вас я где-то видела, появилось у меня при первом свидании. Потом вспомнила: на фотографии в семейном альбоме. Вы картинно опирались на утес из папье-маше. А показывала мне альбом Таня Олексина.

– Как? Где она могла вам показывать?

– В Смоленске. Отмечали печальную дату: сорок лет со дня кончины нашей бабушки, и дядя Коля…

– Какой дядя?

– Николай Иванович Олексин, – терпеливо объяснила Лера. – Мой дядя, а Таня и ваша Варенька – мои кузины. Я – Лера Вологодова. Вы были тогда на фронте, почему и не видели меня.

– Вот мы тебя и вычислили, дорогой родственник, – улыбнулся Алексей. – Ну, хозяюшка, проси к столу.

– Прошу, – сказала Лера. – Григорий Иванович приедет позже, а мы пока посидим в семейном кругу. Ведь сегодня – день рождения Алексея.

– День рождения? – Старшов малость ошалел от всех новостей разом, но тут сообразил сразу и протянул начдиву маузер. – Держи, Алексей. Больше фронтовику подарить нечего.

– Завидую, – сказала Лера. – Пострелять дашь?

– Если заслужишь – дам.

– Опять – особое поручение, которое можно доверить только жене.

Посидеть «по-семейному» для Леры, как и для всех женщин, означало поговорить. Отрезанная от центральных губерний сначала неразберихой, а затем – длительным окружением, она очень беспокоилась о родных, и неожиданная встреча с мужем двоюродной сестры давала слабую надежду на какие-то, пусть самые незначительные известия. Однако Старшов ничего не знал не только о Вологодовых в Москве, но и о своих в Княжом. Он начал рассказывать о собственных тревогах и мытарствах, но нетерпеливая Лера перебила:

– А с моим братом Кириллом Вологодовым встречаться не приходилось? Он – бывший поручик, как и вы с Алексеем.

– Боюсь, что не бывший, – сказал Алексей. – Судя по его настроениям, он скорее там, чем здесь. У каждого своя одиссея, Лерочка, и, как в гомеровские времена, будут победители, но не будет побед.

– Почему же? Коли есть победители…

– То есть и побежденные, – подхватил начдив. – Победитель – понятие субъективное, а победа – объективна и всегда общенародна. А мы, при любом варианте, перестреляем, покалечим добрый миллион своих же, русских – какая уж тут победа? Согласен, Леонид?

– А выход есть?

– А выхода нет. И отсюда – ожесточение, которое порождает и будет порождать еще большее ожесточение.

– Есть выход. – Лера решительно тряхнула косами. – Вы, господа офицеры, думаете только об атаках, обходах, засадах, а я думаю о Варе, которая не знает, жив ли ее ненаглядный, где он и что с ним. Вы прямолинейны, как винтовка: зарядил письмом, прицелился в адрес, и заряд обязан попасть в цель, потому что стреляете вы неплохо. А если изменилось положение мишени?

– Но я же писал и в Смоленск.

– Не получили вразумительного ответа? Смените прицел, кузен.

– То есть?

– Пишите в исполком с просьбой навести справки. Официальный запрос от имени полка.

– Лера права, надо бить по площадям, – сказал Алексей. – Параллельно – в губком за подписью комиссара. Это может подействовать: товарищу по партии отказать труднее…

В первой комнате раздался топот, звон шпор, бряцание сабли. И зычный голос:

– Эй, хозяева! Живы?

– Григорий Иванович пожаловал, – сказала Лера, вставая. – Железный всадник революции.

Глава восьмая

1

– Тебя не узнать, – в третий раз сказала ошеломленная Ольга.

– Ты права, я и сам себя не узнаю. Я стал самим собой, понимаешь? Не только потому, что у меня прекрасная семья, что мы живем дружно, нет. Главное, я нашел людей, которые поверили в мои скромные возможности. Я на хорошем счету, переведен в Смоленск с повышением, вступил в партию большевиков по собственной воле, исходя из принципиальных соображений. Я…

Он начинал с этой буквы почти все фразы, и не это было для Ольги открытием. Это осталось прежним, как родинки на щеке, но кожаная тужурка с наганом на боку, кожаная фуражка со звездочкой и уверенность, которая ощущалась под этой формой, никак не вязались с тем Владимиром, когда-то в панике бежавшим из этого дома темной осенней ночью. Оля и радовалась за него, и с трудом верила собственным глазам, и, что греха таить, чего-то побаивалась. Мир ее, ограниченный семьей, потерявший все связи, знакомства и, как она подозревала, родных, потерял и содержание прошлого. Съеживаясь и ограничиваясь, он в конце концов стал обычным мещанским мирком, в котором уже не звучала музыка, не раздавалось смеха, где пылились книги да хрустел мослами Василий Парамонович. Все ее интересы свелись к маленькому родному и подрастающему приемному сыну, к заботам о хозяйстве, к вечному выпрашиванию денег у прижимистого супруга да к ленивым спорам с ворчавшей Фотишной. Она редко выходила из дома, ее одинаково пугал как обезлюдевший центр, так и горластый, нагловатый рынок, где приходилось торговаться, а этого она как раз и не умела. И жалела себя до слез, а выплакаться можно было только Фотишне.

– Фотишна, милая, ну сходи на базар. Там так страшно ругаются, что я ничего не могу понять.

– Деньги теперь вроде колобка, что от бабки ушел. Разучилась я их считать, поглупела, видно. А твой-то промаха не спустит, хоть и всмятку сварен.

И вдруг – Владимир. В коже, с револьвером, уверенный в себе.

– Можешь занять папин кабинет, если хочешь. В твоей комнате Сереженька.

– Я обеспечен жилплощадью. Благодарю.

Ждала, что спросит об отце, но не дождалась.

Владимир вообще ни о ком не спрашивал, ограничившись официальным: «Надеюсь, все здоровы?» И Оля ничего ему не стала рассказывать, почувствовав огромное облегчение: можно было промолчать о Варваре. Предложила посмотреть на племянника, а заодно и вспомнить дом, детство, общие игры и забавы. Он посмотрел на маленького, вдумчиво обошел дом, согласился отобедать.

– Какие же, любопытно мне, цены в Вязьме? – спросил Василий Парамонович, едва они уселись за стол.

– Не интересовался. Получаю паек.

Кучнов тоже не интересовался ценами в Вязьме. «Паек получает, а жрет как дома, – расстроенно думал он. – Понятно, чужое – не свое. Хоть бы сахару кусок детям принес…» Настроение его окончательно скисло, потому что вспомнилось вдруг, как тают в заветном мешочке царские золотые монеты, которые он дальновидно скопил еще при Керенском, умело проворачивая сделки. А Фотишна усиленно