Тринадцатый год. Часть первая - Вадим Барташ

ней ссорились, она мне начала изменять, и делала она это не стесняясь, в открытую, и напропалую, и я решил прийти с кем-нибудь другим. А как раз перед твоим днём рождением я был у родителей в увольнительной, и к ним вечером за чем-то зашла дочка наших новых соседей, и я с ней познакомился. Мы гуляли с ней вечером по набережной Волги, и я предложил ей составить мне компанию и пойти к тебе. Она согласилась.

– Я припоминаю эту девицу. Такая блондинка с кудряшками. Бледная… даже очень, как мне показалась.

– Она только что переболела и долго не выходила из дому.

– Да, была такой уж бледной, как… какая-та мокрица. У неё ещё было странное имя… По-моему, её звали Ингой.

– Надо же, до сих пор её помнишь?

– Ну а как ты думал? Ты хотел, чтобы я тебя ревновала? И ты, Соколовский, этого добился! Ты во мне разжёг пламя ревности, и я, как сейчас помню, на нём сгорала как несчастный мотылёк, залетевший в костёр. А всё потому, что на моих глазах ты вовсю любезничал с этой мокрицей, а на меня не обращал никакого внимания. Я тогда была готова разорвать вас обоих! А потом, когда я вас застукала целующимися в каком-то дальнем углу нашего сада, то это было уже слишком! Это было выше моих сил!

– А-ах, вот, значит, кто тогда спустил на нас вашего Бисмарка! – в озарении высказал запоздалую догадку поручик. – Это ты его спустила с цепи?

Надя закивала головой.

– Я! Я уже не помню, как это произошло, но я очнулась, когда послышались крики и лай нашей немецкой овчарки…

– Мда-а-а уж… – сокрушённо покачал головой Николай, – ваш Бисмарк хорошо меня тогда разодрал! Покусал ногу ниже колена чуть ли не до кости и всю левую руку до самого локтя! До сих пор остались шрамы. И на ноге, и на руке. Все думали, что он случайно сорвался с цепи… А на самом-то деле вот как всё было! Мне пришлось прикрывать Ингу собой, и от Бисмарка мне ой как тогда досталось.

– Бедный Бисмарк… Папа велел его усыпить, а я забилась у себя в спальне и навзрыд рыдала! Представляешь, навзрыд! Я себя чувствовала такой несчастной! Я страшно переживала и за Бисмарка, и за тебя! А утром я папке во всём призналась, и только это спасло нашего Бисмарка. Его так и не усыпили. Ты мне тогда Соколовский напрочь испортил мой день рождения! Как же я тогда тебя возненавидела! И именно после того случая я решила окончательно оставить какие-либо попытки привлечь к себе твоё внимание. Я уже не надеялась ни на что. Ну а тут Костя… Он всё время вился вокруг меня… И я приняла окончательное решение в отношении него… Знаешь же поговорку: лучше синица в руках, чем журавль в небе! Так я себе внушила. Ну и долго ты ещё после этого дружил с этой бледнолицей мокрицей?

Поручик налил вновь водки и залпом её выпил, а затем, не поднимая глаз, произнёс:

– Я с ней продружил всё лето, а потом она переехала с родителями в Москву.

– У вас что-то было?

– Она этого хотела.

– И почему вы тогда расстались?

– Она надеялась выйти за меня замуж…

– Ну, а ты как всегда, Соколовский, оказался в этом вопросе нерешительным. Понимаю… Ну не изменяешь ты себе никогда! Всё такой же…

– Инга приезжала на следующее лето в Самару, чтобы повидаться со мной, но у нас с ней как-то не сложилось… Сейчас она в Москве…

– Замужем?

– Да, замужем, муж у неё тоже военный, и у них уже четверо детей…

– Значит, Соколовский, ты не её судьба! И хорошо, что вы расстались! Ладно, чай будешь?

– Да что-то меня клонит ко сну…

– Ну, тогда иди, отдыхай, а я здесь приберу и буду, пожалуй, помаленьку собираться в дорогу.

И Надя, отправив поручика в спальню, стала наводить порядок на кухне.

Напольные часы в коридоре пробили одиннадцать часов.

***

Николай принял душ и завалился спать, а Надя ещё долго прибиралась и мыла посуду. Обычно теперь этим у неё занималась Варя, но Надя не хотела оставлять после себя грязную посуду, так как это была плохая примета. Завершив к полуночи дела на кухне, она стала собирать вещи в дорогу, и уже где-то к двум ночи приняла душ и пошла в свою спальню.

Надя от долгого и насыщенного дня утомилась, но сон к ней не шёл, и она опять надумала заглянуть к Николаю. Понимая, что любимый рядом, всего в каких-то двух шагах от неё, она только от одной этой мысли заводилась и становилась сама не своя. Она недолго боролась с собой.

«Неужели меня остановят какие-то условности? Я и так из-за них чуть его не потеряла! – сверлила эта мысль Надю постоянно. – Ведь завтра я сама себе не прощу, если опять буду скованной. Кому нужна моя скромность? Не-е-ет, нет-нет, я больше не буду напичканной всякими запретами дурой!»

Надя бросилась к шифоньеру и стала в нём лихорадочно искать самое соблазнительное нижнее бельё, которое на днях ей подарила её подружка. Оно было из нового поступления. Французское, прозрачное из шёлка, и оно практически ничего не прикрывало, а только подчёркивало всё самое сокровенное в женщине. Надя не раздумывая надела это самое роскошное и очень вызывающее нижнее бельё, на которое вчера она бы постеснялась даже посмотреть. Затем она покрутилась в нём перед зеркалом и, поправив бретельки, прошла до дверей спальни Николая. Там она опять в замешательстве замерла на несколько минут, но затем взяла себя в руки и попробовала приоткрыть двери его спальни. Николай не запер их на ключ. Забыл? Или намеренно так сделал?

***

В его спальне горел ночник. Надя прошла на цыпочках до его кровати и юркнула к нему под одеяло. Николай спал на спине, раскинув руки по подушке, и изредка причмокивал губами. Надя склонилась над ним, прикоснулась к его щеке, поцеловала и легла по его левую руку, прижавшись вплотную к нему. Чувствуя тепло любимого, она успокоилась и вскоре тоже погрузилась в сон. Ей приснилось, как она выгуливает трёх детишек в каком-то парке, а рядом с ней по той же аллее меж развесистых платанов идёт Николай.

Дети кормили голубей и беззаботно смеялись, когда голуби им садились на плечи, а потом их дети – две девочки и мальчик – начали играть в мячик, а они с Николаем сели в обнимку на лавочку и наблюдали за их детскими