Когда наступает время. Книга 1. - Ольга Любарская

усилия. Я даже возжелал его, но так и не понял, как мужчину или как женщину. Я вдруг ужаснулся, когда осознал, что он идеально красив как женщина, но и красив идеально, как мужчина».

Эвмен скрежетал зубами, оплачивая счета Багоя. Украшения и наряды, дорогостоящие учителя танцев, приглашенные со всего света, ванны с благовониями, что могли вызвать зависть даже у богов… Однажды, не выдержав, он намекнул об этом Александру, но тот лишь рассмеялся. «Я так мало дал Гефестиону. Владея Азией, он умер нищим. Ни земель, ни дворцов я не дал ему. Он никогда ничего не просил, довольствуясь лишь надеждами, что были у меня в начале похода, а мне оставил любовь. Багой тоже любит меня, хотя я не могу дать ему того же в ответ. Так пусть хоть все остальное отчасти окупит это».

«Столько сил потрачено в пустую, - зло бормотал Эвмен, выписывая по коридору нервные шаги. - Для чего? Чтобы эти двое разорили казну? И если я даже был рад смерти Гефестиона, этому желаю долгих лет жизни, потому, что вторых таких похорон казна уже не выдержит».

* * *

Как-то, вернувшись с охоты, Александр услышал шум на окраине лагеря. Несколько мужчин волокли по земле старуху. Безумный взгляд выцветших ввалившихся глаз сочился ненавистью. Люди вокруг негодовали, осыпая ее пинками и проклятиями.

- Что здесь происходит?! – вскричал, взволнованный зрелищем Александр .

- Мой царь, - бросился к нему старый закаленный вояка Архонт. – Эта мидийская ведьма шлет на наши головы проклятья! Говорит, что ведает твою смерть.

Александр отшатнулся.

- Как допустили вы, чтобы она прошла в лагерь?!

- Не знаем, мой царь! Никто не видел ее, пока она не коснулась твоей палатки, желая войти…

- Я знаю, кто ты! – закричала женщина, тыча в царя уродливым костлявым пальцем. – Ты - смертный, возомнивший себя богом!

- Толмача сюда! Что бормочет эта безумная?!

- Я бедна одеждой и немощна телом, - хрипела старуха, - но то, что послали мне боги, не измерить талантами(5)! Они позволили видеть твой бесславный конец, безумец!

Один из стоящих позади воинов размахнулся, чтобы ударить пророчицу.

- Не смей! – воскликнул Александр. – Пусть говорит!

- Бесславна твоя смерть, - взвизгнула женщина, - ибо червь пожрет твою плоть! Кровь твоя против крови восстанет! И как иссохнет и засыпан песком будет источник жизни твоей, прекратится твой род, ибо проклято семя твое! Вкусивши досыта от свежей лепешки, ты не побрезговал подобрать и черствые крохи! Ты жаден, но не сможешь вкусить от богатства своего!

Глаза безумной потухли, и, отвернувшись, она начала бормотать что-то, набросив на лицо прядь спутанных безжизненных волос.

- Что она говорит?! – взволнованно выкрикнул Александр. – Переведите, наконец!

- Мой царь, - оправдывался толмач, не решаясь открыть царю смысл проклятий, - это какой-то древний язык. Я никогда не слышал такого.

- Встряхните ее!

Александр буйствовал до тех пор, пока, наконец, не добился перевода.

Старуху подняли, но она вдруг засмеялась, визгливо всхлипывая и обнажая беззубые десны. Безумие скрючило ее, и она свернулась, пряча голову между колен и неестественно выгибая руки. И лишь когда ее поволокли к краю утеса, женщина обернулась и крикнула:

- Скоро! Жди!

Александр пошатнулся, словно чувствуя, как из-под ног уходит земля.

Багой застал царя в глубокой задумчивости. Он сидел в кресле, пристально уставившись на щит Ахиллеса. Огненные блики ласково гладили древнюю чеканку. Тысячелетние кони, колесница, фигуры, изломанные местами от ударов оружия, но живые, отринувшие смерть, они и сейчас неслись навстречу своей судьбе. Гефест, хромой бог, некогда вдохнул в них мужество, что сродни лишь богоравным.

- Я знаю твою печаль, повелитель, - сказал Багой вкрадчиво.

- Боги играют судьбами, - задумчиво произнес Александр.

- Смертных.

- Смертны все, - перебил его Александр. – Даже боги.

- Неужели, повелитель, слова обезумевшей старухи страшат тебя?

- Она призвала мою судьбу. Посмотри на щит, Багоас. И Ахиллес, и Патрокл бились, прикрываясь им, и все же стрелы судьбы прошли насквозь, потому, что это был их путь. Они сами выбрали его. Ахиллес принес Трою в жертву возлюбленному, я же отдал Азию. Мой Патрокл ушел, значит, следующий я.

Александр помолчал, а когда продолжил, в голосе зазвучала натянутая струна боли.

- Он всегда называл Вавилон моей Троей, но так и не вернулся в нее. Десять лет минуло, все повторяется в точности. Судьба призвана(6).

Багой не нашел, что сказать. Горький ком разрастался в горле, затруднял дыхание. Глаза, словно чаши наполнились слезами, и они выплеснулись, обожги щеки, чтобы в следующее мгновение сорваться на грудь тяжелыми каплями расплавленного металла.

Вавилон – любимая, что манит в объятья горделивых улиц, сбрызнутых томным ароматом напоенных солнцем камней с крупицами воспаренных дымков благовоний. Непостоянная кокетка, что отдается лишь избранным, раскрывая белостенные бедра величественных ворот, маня и соблазняя уютным лоном. Двести стадиев отделяло обладателя от соития с избранницей, но Александр не спешил. Приказав разбить лагерь, царь вызвал к себе Протесилая, грека, что был назначен командующим царской агемой(7).

- Что слышно о Нархе? – спросил Александр, устраиваясь в кресле.

Бряцая сияющим оружием и неся свою стать, подобную лучшим изваяниям скульпторов, горделиво и неспешно, Протеселай ответил:

- Ничего.

Приподняв в изумлении одну бровь, царь всем телом повернулся к греку.

- Ты вошел с таким видом, что я подумал, наварх(8) наступает тебе на пятки.

- Мы ожидаем прибытия Неарха сегодня к вечеру.

- Н-да. Я ожидал, что он прибудет еще позавчера. Воистину, заставь морскую черепаху грести в песке, большого толка не жди. Дам ему в следующий раз гребцов. Как думаешь?

- Так и думаю, мой царь, - важно вытягиваясь оттарабанил Протесилай.

- Свободен, - разочарованно произнес Александр. – Согласишься с чем угодно, лишь бы шкуру не покарябать! Лизоблюды! Как только Неарх вернется, немедленно доложить!

- Да, мой царь.

Взгляд Александра остановился на невысоком столике. На тяжелом атласе покоился ларец. Царь нерешительно коснулся темной полированной крышки. Два голубя тонкой резной работы застыли в вечном парении, скрестив взмахивающие крылья. Слоновая кость в переливах перламутра светилась изнутри. Дрожащими пальцами Александр открыл замок. Меч Гефестиона, мудро поблескивая закаленным металлом, покоился на ложе из великолепной ткани цвета густеющей крови. Чуть загнутая рукоять в россыпи утопленных дорогих камней, ложбинка вдоль наточенного лезвия с граненным орнаментом оливковых листьев и надпись: «Разделяю с тобой бессмертие, ибо все остальное недостойно