Валентин Рыбин - Азиаты

XII

Москва жила торжествами пребывания в ней императрицы Анны Ивановны.

Всякий день, едва начинало светать, на Спасский Крестец у Кремля вылезало духовенство всех санов и званий — попы, дьяконы, причетники. Высшие духовники сходились новостями обменяться, каких, с коронацией новой императрицы, было великое премножество. Церковники поменьше саном я особенно богомазы выносили на продажу книги духовного содержания, изготовленные, собственноручно. Народ российский на время праздников щедр душой, последнюю копейку отдаст, но покажет другому, что он тоже не лыком шит. Книги и картины покупались. И тут же с покупками обыватели шли в кофейню и кабаки к Спасскому мосту. Справа от ворот, сразу за мостом, возвышалась двухэтажная библиотека с внешними галереями в два яруса, предназначенная для торговля книгами. На ступенях её сидело и толпилось много всякого люда, но не с книгами, а с винными кружками, ибо это было самое удобное место для распития вина.

Шумела Москва и по ту сторону Кремля, у Боровицких ворот, не говоря уже о Красной площади, где было тесно от всевозможных лавок. Площадь походила больше на московский рынок — вся и разница, что не продавалось тут свиных туш и потрохов, а всё остальное — пожалуйста: пирожки и оладья, сласти всевозможные, и опять же картины и иконы, Но преображалась вдруг эта тесная людская толчея, когда разносился клич горластого глашатая: «Едет! Государыня едет!» Толпа устремлялась к Спасскому мосту, через который к главным воротам Кремля выбиралась, раскачиваясь, огромная карета императрицы, а за ней тянулся целый кортеж разномастных повозок с сановниками и генералами.

В один из таких дней в свите императрицы приехали в Кремль Волынский и граф Семён Андреевич Салтыков. Не безвестным старым ветераном, каких в Москве жило множество, сопровождал императрицу Салтыков. Государыня ещё только прибыла в подмосковное село Всесвятское, а по Москве уже ходили слухи, кого изгнала, кого возвысила. Салтыков был примят государыней одним из первых и сразу же назначен московским губернатором. Сейчас он торжественно въехал во двор Кремля, везя с собой Артемия Петровича Волынского, чтобы представить его императрице. А до сего дня казанский губернатор сидел под стражей, как вор и взяточник по доносу митрополита Сильвестра. Прежде чем вызволил его Семён Андреевич из цепких лап инквизиторов, пришлось посуетиться. Дело дошло до Анны Иоановны. Вступилась она за своего родственничка, хотя и покуражилась малость: не государево дело возиться с мелочными делами. Поручила сие дело Бирону, предупредив его, что оговор Волынского исходит не иначе как от Долгоруких. Обер-камергер, познакомившись с Артемием Петровичем, нашёл его неглупым человеком. Дело было улажено после того, как Волынский вручил Бирону тридцать тысяч рублей…

Въехав во двор Кремля, Салтыков с Волынским вылезли из кареты и остановились, наблюдая за царской коляской. Вот она развернулась на Ивановской площади, и из неё вышла, словно вывалилась, Анна Иоановна. В широченной юбке и блузе небесного цвета, в красном платке, повязанном вокруг головы, она постояла и пошла, оглядывая площадь и соборы, к Каменному дворцу. Рядом с ним она уже успела возвести свой дворец, деревянный, и назвала его по-немецки — Анненгоф. Обер-камергер Бирон медленно направился за ней. Высокий и такой же, как императрица, толстый и дородный, он, быть может, один из всех вельмож и сановников только и годился на роль фаворита Анны Иоановны. Каменное лицо Бирона, на которое изредка набегала скупая улыбка, похожая на оскал, не располагала к себе никого, напротив настораживала. Даже новые кабинет-министры — канцлер граф Головкин, князь Алексей Черкасский и барон Остерман держались от всемогущего фаворита подальше. Пока свитские шли следом за царицей к её дворцу, вокруг Анны Иоановны кружились её уроды и шуты, среди которых главенствовал шут Балакирев, любимец Петра Великого, переживший своего властелина. Рядом с ним подпрыгивали и вертелись волчком португальский жид Лякоста и итальянец Педрилло, но особое внимание к себе привлекали коротконогая карлица, переваливающаяся с боку на бок, и камчадалка, знатная своим уродливым лицом, Анна Буженинова. Свитские, глядя на шутов, скромно улыбались боясь засмеяться в голос, чтобы не навлечь на себя косые взгляды идущих рядом. Только Волынский открыто посмеивался над шутами и даже пытался острить:

— Вот кому живётся! Балуйся да остри на своё здоровье! Это правда, дяденька, что итальяшка Педрилло приехал в Россию скрипачом, а сделался шутом?

— Ты, Артемий, язык-то свой держи покороче. Салтыков нахмурился. — Какой я тебе дяденька? Дома можешь называть меня хоть папенькой, но здесь изволь… Здесь я для тебя московский губернатор… И шутов бойся: попадёшь на язык шуту Балакиреву — он тебя может увести куда угодно, вплоть до застенка. Слушайся во всём меня, пока не освоишься.

Остановившись у Аниенгофа, свита императрица долго топталась у входа во дворец, наконец, и их пригласили. Господа направились в пиршественную залу а сели за столы. Императрица — в торце длинного стола, рядом с ней Бирон и управляющий канцелярией тайных розыскных дел Андрей Иванович Ушаков, славный своей суровостью. На слуху у всех был его указ по делу Долгоруких. И сейчас двор императрицы смотрел на него как на человека, лишённого какой-либо мягкости к кому угодно. Разбросал Ушаков виновных кого куда: князя Ивана Григорьевича — воеводою в Вологду, другим братьям — Алексею и Сергею приказал жить безвыездно в родовых имениях. Но всякий знал, что всё делалось с согласия Анны Иоановны.

Много было разговоров на царском обеде о недругах, и не только о Долгоруких, но и о Голицыных. Когда же вся желчь ушла в желудки, императрица заинтересовалась Волынским, на которого посматривала во время пиршества. Семилетний мальчик, который носил её, маленькую крошку, на своих плечах, стал теперь статным и высоким красавцем.

— Ну, а что же теперь в Казани, дорогой губернатор? — обратилась она к нему через весь стол, и все притихли. — Сказывают мне, что с востока иноземцы почём зря на Россию давят? — Анна Иоановна бросила взгляд на Головкина — он ей говорил, что калмыки бунтуют на Волге, а киргиз-кайсаки Малой и Средней орды просятся в подданство Российского государства.

Волынский не знал, как обратиться к ней: то ли «ваше величество», то ли «матушка-государыня» и, наконец, выговорил:

— Великая государыня, в бытность мою астраханским губернатором, я мог управлять дикими народами… Не знаю, сладит ли с калмыками да киргиз-кайсакам и посланный в Астрахань князь Долгоруков?

— И я об этом думаю. — Анна Иоановна улыбнулась Волынскому. — А не обидитесь ли, Артемий Петрович, коли мы вас назначим военным инспектором да и пошлём на время к восточным нашим границам?

Волынский мгновенно оценил, какая жизнь уготована ему впереди, но откажись — неизвестно, что будет. Возьмёт да передумает императрица — вновь велит заняться следствию по делу Волынского. Тяжело вздохнув в задержав в груди воздух, Артемий Петрович отрапортовал, словно на смотру:

— Как прикажете, великая государыня!

— Я думаю, лучшего человека, который бы так знал Азию, нам не сыскать. — Государыня посмотрела на Бирона, и он, шевельнув жирными плечами, вынул изо рта вилку и торопливо кивнул ей.

Дальше зашла речь о персидских провинциях, в коих стояли русские войска без надобности. По мнению Анны Иоановны, торговли с Персидой не было. Диковинных зверей привозили оттуда мало, да и то одних лишь обезьян. А на что они обезьяны-то, когда в России каждая пьяная харя не хуже любой обезьяньей! Тут же Волынский узнал, что ещё несколько месяцев назад отправился в Персию послом барон Шафиров, подумал мстительно: «Дождался своего, жид хитроумный!» Однако тут же Анна Иоановна, ведя разговор о персидских делах, представила Шафирова как мученика. Оказывается, барон с восшествием на престол Петра Второго отстранён от службы Долгоруким, сидел более двух лет без дела и средств, и только с воцарением Анны Иоановны был назначен посланником в Тегеран, куда перенесена персидская столица с падением шаха Тахмасиба и восшествием на трон Ашрафа. По мнению императрицы, барон Шафиров, с его-то мудрой головой, уладит все спорные моменты, кои существуют между двумя державами. Мельком и без знания подлинной обстановки в Персии поговорили о каком-то новом полководца Надир-хане. Для Волынского это имя прозвучало пустым звуком: будучи посланником в Персии, он и не слыхивал о таком. «Ну да Бог с ним, — подумал с пренебрежением. — Годы идут — люди растут: среди тысячи глупцов появляется один умный?»

После застолья императрица прошла в Грановитую палату, осмотрела палаты старых русских царей. Свита сопровождала её, но беседовала она с Салтыковым о Волынском, расспрашивало тех, кого раньше знала, но ещё не успела справиться о них. Спросила и о семейных делах Волынского, а, узнав, что Артемий Петрович схоронил жену, воскликнула: