Том 1 - Григорий Анисимович Федосеев

а похвала автору. Кажущаяся безыскусность — и есть искусство. И старый глухой Карарбах, которому даже глухота не мешает лучше всех «слышать» шорохи тайги, и властная Лангара, и многие другие персонажи — это безо всяких кавычек художественные образы. Образы не только «наблюденные» в жизни, но и зримо, впечатляюще выписанные, если не сказать — вылепленные писателем.

Особо следует сказать о повести «Последний костер».

Документализм, следование писателем истинной жизни, воссоздание не того, что могло быть, а только того, что в действительности было, действует на читателя с неотразимой силой. Как бы там ни было, а мы принимаем ближе к сердцу случившееся с живым человеком, нежели с литературным персонажем.

Но, если задуматься, какие же большие дополнительные трудности ставит перед писателем это самое документальное следование жизни! Ведь если он называет фамилии: Пугачев, Лебедев, Королев, Плоткин, Лиханов — это живые люди, с которыми он уже не раз ходил в экспедиции и завтра, может быть, опять пойдет. И они, между прочим, все грамотные и могут прочитать, что и как он о них напишет: ну-ка, если что-то окажется «не так»?! Изменить имена и фамилии? Но на это мог пойти кто-то другой, только не Григорий Анисимович.

Так что же делать? Расшифровывать, раскадровывать и беллетризовать дневниковые записи? Нет, конечно, это не выход. И если внимательно проследить движение писателя от книги к книге, то можно заметить, как он медленно, но верно уходил от дневникового тона к свободному раскованному повествованию, к художественному обобщению и философскому осмыслению изображаемых событий.

«Пусть простят мне мои спутники, что в книгах „Тропою испытаний“ и „Смерть меня подождет“ смещены многие фактические даты и некоторые места событий, — извинительно признавался сам Федосеев. — По мотивам литературного характера мне пришлось уплотнить материал…»

И особенно показательным в этом отношении является «Последний костер».

Повесть целиком посвящена верному и мудрому другу Григория Федосеева, охотно сопровождавшему его во многих экспедициях, — эвенку Улукиткану. Это своего рода повесть-прощание, повесть-реквием по дорогому человеку.

Начало повести еще мало чем отличается от предыдущих произведений: в ней мы видим живого деятельного Улукиткана в знакомой роли проводника экспедиции. Но вот таежные пути-дороги проводника и начальника экспедиции расходятся, они прощаются. Прощаются, как потом окажется, навсегда.

Улукиткан погибает. Большую часть своей девяностолетней жизни он провел не в чуме, не в родном стойбище, а в блужданиях по тайге, у таежных костров. Как истинный сын тайги, у потухающего таежного костра встречает он и свой последний час. И вся вторая половина повести — об этом, о последних днях жизни знаменитого следопыта, о том, что он пережил, перечувствовал, передумал, сидя у последнего костра.

Вот он, крутой поворот, если не сказать — уход от экспедиционных дневников! То писал лишь о том, что видел собственными глазами, и даже как бы «стеснялся» углубляться во внутренний мир своих товарищей по экспедиции, в мир их чувств и мыслей (а вдруг не то и не так думал его товарищ, как он напишет!) — теперь же решается на такое.

Решение закономерное, имеющее под собой достаточно серьезные основания.

Так ли уж трудно было писателю домыслить, довообразить состояние своего давнего друга, ход его мыслей в тех или иных обстоятельствах, если он до этого уже не раз видел его в самых разных, в том числе и смертельных обстоятельствах! И когда читаешь вторую часть повести, тебя не покидает чувство, что вместе с Улукитканом у последнего костра незримо сидит и писатель — так все точно, проникновенно и художественно убедительно это написано.

А еще и вот о чем думаешь.

Будучи свободным от жестких канонов документальности, писатель в «Последнем костре» предстал перед читателем как бы в новом качестве, поднялся на новую художественную высоту. И каким многообещающим виделся этот новый этап в творчестве Григория Федосеева!

Но «Последний костер», посвященный Улукиткану, оказался — печальная символика! — последним и для автора…

2

Свои последние годы Григорий Анисимович Федосеев жил на Кубани, в Краснодаре. Наезжая в Москву по издательским и иным делам, не раз приглашал меня в гости. На Кубани бывать мне не приходилось, хотя еще с институтских времен помнилась и к случаю, в дружеском разговоре, нет-нет да повторялась «зазывная» строчка из стихотворения соседа по общежитию Виктора Гончарова: «Ты был на Кубани?.. А ты побывай!..» Главное же — хотелось поближе познакомиться с таким замечательным человеком, каким представлялся мне по прочитанным книгам Федосеев. (Московские наши встречи чаще всего были чисто деловыми: мне, как члену редакционного совета «Роман-газеты», поручалось рецензирование печатавшихся там произведений Федосеева, а Григорий Анисимович, по великой своей скромности, обычно просил к замечаниям и пожеланиям, высказанным письменно, «добавить» что-нибудь и устно.)

И вот я в Краснодаре, в гостеприимном федосеевском доме. Сидим, ведем неспешный разговор. Хозяин показывает свою коллекцию фотографий, сделанных во время геодезических и топографических экспедиций. Много снимков в истинном и самом полном смысле слова уникальных. Особенно запомнился один: по крутому склону таежного ручья спускается сам хозяин тайги — здоровенный матерый медведище — и глядит не под ноги, не на тропу, а прямо в объектив: должно быть, его внимание привлек диковинный сверкающий предмет в руках стоящего на ручье человека.

— Немножко не в фокусе мишка получился, — посетовал Федосеев, комментируя снимок. — Объектив был поставлен на три метра, а пришлось щелкнуть метров с пяти: я-то стою на самом ручье, а он, видишь, сверху на меня шастает…

«О каком еще фокусе ты говоришь?! — готово было сорваться у меня с языка. — Да ведь ему ничего не стоило в мгновение ока, в один прыжок оказаться…»

Я даже мысленно боюсь договаривать, где мог оказаться медведь; от одного вида такой почти интимной близости человека с могучим диким зверем холодит под лопатками. А Григорий Анисимович мягко так улыбается, будто я рассматриваю снимок, сделанный в зоопарке.

Со стороны могло показаться: немного рисуется человек, сожалея, что косолапый получился «не в фокусе». Но каждый, кто хоть мало-мальски знал Федосеева, такой домысел счел бы нелепым. Зачем человеку «играть в мужество», если любая из его многочисленных экспедиций была постоянным испытанием мужества.

Тут, наверное, к месту будет сказать еще и вот о какой черте характера этого человека.

При описании драматических ситуаций — а недостатка в них не бывает ни в одной экспедиции — Григорий Анисимович каждого из своих товарищей старается показать что называется в лучшем свете, для каждого находит доброе слово. Но сколь внимательно ни вчитывайся в его книги, нигде не найдешь и намека на то, что экзамен на мужество наравне с другим держит и