Девушка из города башмачников - Эдуард Анатольевич Хруцкий

Вы не обращайте внимания, что я взволнован. Такая работа предстоит интересная. А то нас, провинциальных архивариусов, не балуют. Ищем старые отчеты, метрики, Бог знает какие мелочи.

Глядя на старика, я понял, что нашел в нем верного и преданного союзника. Мы договорились, что каждый день к вечеру я буду приходить в архив.

Второй и третий вечер был точно таким же, как и первый. Я ничего не спрашивал у Николая Никитича, по его виноватому лицу я понимал, что ничего утешительного нет. Старик искренне огорчался, и я всеми силами старался успокоить добрейшего своего союзника. Правда, я и сам не терял времени даром. Вместе с работниками военкомата я опросил десятки людей, воевавших на Калининском фронте, но и здесь меня ожидали неудачи.

В тот день я только вернулся из колхоза, где гостил у бывшего командира разведроты штаба Калининского фронта. И опять поездка моя была неудачной. Петр Георгиевич Лазарев ничего не знал о Зине. Я сошел с автобуса и пошел к площади в ресторан пообедать. Занятый своими невеселыми мыслями, я не заметил, как чуть не столкнулся с Николаем Никитичем.

— Ну, батенька, я вас по всему городу второй день ищу.

— Нашли, Николай Никитич?..

— Не совсем. В архиве никаких документов нет. Но жена моя подсказала. Дочь соседки нашей, бывшей учительницы Анны Александровны Промысловой, Зина пропала во время войны без вести. Мать ее всегда говорила, что она в тылу у немцев работала.

Такой удачи я даже не ожидал. Оказывается, Зина, моя Зина, жила в Зарайске. Мне хотелось кричать, танцевать, петь, расцеловать этого милого старика.

— Только учтите, Анна Александровна после смерти Зины немного того, — Николай Никитич покрутил пальцем у виска, — так что вы поделикатнее.

— Николай Никитич, дорогой, я понимаю, буду вести себя как ангел. Только скажите, когда пойдем к ней.

— Сегодня вечером в семь.

— В пять, в пять, Николай Никитич.

— Ах, нетерпеливость ваша, в семь, так мы с ней договорились.

Я уж и не знаю, как прожил эти пять часов. Пообедал, не чувствуя вкуса пищи, пошел в кино и, ничего не понимая, глядел, как на экране бывший уголовник по кличке Акула возвращается обратно в лагерь. Потом я полчаса ждал Николая Никитича, и это были самые длинные полчаса в моей жизни. Наконец он пришел. Я даже поначалу не узнал старика.

В темном костюме, старомодном галстуке в горошек, он был необычайно торжествен. Стекла его пенсне сияли, и оглушительно скрипели новые желтые полуботинки. Николай Никитич смущенно и торжественно подошел ко мне и сказал:

— Пойдемте.

И вот мы идем по податливо прогибающимся под ногами деревянным тротуарам. Идем необычайно медленно, как мне кажется.

У калитки дома Промысловых Николай Никитич одернул пиджак, повернулся ко мне.

— Помните наш уговор?

Я молча кивнул.

Мы поднялись на крыльцо, и Николай Никитич повернул ручку смешного бронзового звонка, на котором славянской вязью было написано «Прошу повернуть».

Дверь нам открыла невысокая старушка.

— Здравствуйте, Мария Казимировна. — Николай Никитич снял шляпу. — Анна Александровна дома?

— Дома, дома, проходите.

Николай Никитич еще раз посмотрел на меня, словно говоря: «Помните, о чем я вас просил?» Я кивнул головой.

В большой комнате резко пахло завядшими цветами и какими-то неизвестными мне духами. Свет с улицы с трудом протискивался сквозь темные узорчатые шторы.

Когда мои глаза привыкли к полумраку, я увидел высокую женщину, одетую в черное.

— Кто вы такой?

Голос у нее был неприятно резок.

Я начал объяснять цель своего визита.

— Покажите ваши документы.

Я протянул удостоверение. Она взяла его, внимательно прочитала, протянула мне.

— Хорошо. Я вам верю. Я знаю, вы ищете мою дочь. Идите сюда.

Я подошел к большому круглому столу, покрытому стеклом.

Анна Александровна чиркнула спичкой, зажгла свечи, стоявшие в узорчатом медном подсвечнике. На столе под стеклом лежали фотографии. Десять или пятнадцать. Сосчитать я не мог, уж слишком необычна была обстановка. Ребенок, маленькая девочка с огромным бантом, голенастый подросток, наконец, красивая девушка с необыкновенно светлыми волосами.

— Это моя дочь Зина. Когда началась война, она работала В Харькове. Потом пришли немцы. Она осталась там. Вернее, ее оставили работать в подполье. Вот… — Анна Александровна положила передо мной папку, — здесь книги, вырезки из газет и журналов. Не ищите ее фамилию. Ее нет среди подпольщиков. Она, конечно, работала под другим именем. Но я мать, я узнаю свою дочь по поступкам. Так могла поступать только моя Зина. Я сейчас прочитаю вам.

— Анна Александровна, — спросил я как можно мягче, — в каком году и где погибла ваша дочь?

— Погибла? Кто Вам сказал об этом. Она нашлась. Она опять в тылу врага. Вот смотрите.

Анна Александровна положила на стол яркий конверт и фотографию. Несмотря на тусклый свет свечей, я отчетливо различил на конверте почтовый штамп «Квебек». Письмо было из Канады.

Я взял в руки фотографию. Женщина и мужчина на фоне приземистой машины, на заднем плане что-то вроде готического собора. Зина почти не изменилась, только чуть располнела, но лицо осталось таким же молодым и красивым. Я перевернул фотографию. «Милая мама! Я живу хорошо…

Дочитать я не успел. Анна Александровна вырвала у меня фотографию.

— Не смейте, голос ее стал низким, с хрипотцой, — не смейте! Никто не должен знать, где она. Она жива, она опять выполняет задание! — Промыслова почти кричала. Она шагнула ко мне, упала грудью на стол. Подсвечник покатился на пол.

— Верните мне мою дочь! Верните!

В комнату вбежала старушка, остро запахло валерьянкой.

Николай Никитич потащил меня за рукав.

— Вот видите, — сказал он мне на улице, — как плохо-то получилось. Не она?

— Нет, Николай Никитич, явно не она.

— А я, признаться, и не знал, что ее дочь жива. Вы не посмотрели, откуда письмо?

— Из Канады.

— Ай-я-яй! Подумать только. Несчастная Анна Александровна!

Вечером в гостинице я думал о Зине из города Квебека. Кем же была она? Переводчицей, секретаршей в комендатуре, или вышла замуж за немецкого офицера? А может, просто угнали на работу в Германию, а потом страшно было возвращаться домой? Кто знает! А сколько таких же человеческих судеб, искалеченных войной, встречу я на путях моих поисков? Пока что сказать трудно. Но я твердо верил, что если даже мне не удастся найти Зину, то именно сейчас я столкнусь с другой прекрасной человеческой судьбой.

Утром на автобусной остановке я крепко обнял Николая Никитича.

— Я все равно буду искать, найду, напишу вам! — крикнул он вслед тронувшемуся автобусу. В четыре я приехал в Москву, а через час я был на Савеловском вокзале. А через