Каирская трилогия - Нагиб Махфуз

смелости завести с ним разговор о том, что ей сказали, она сообщила о своей печали матери, и та стала успокаивать её самыми нежными словами, которые только могла, а затем сказала:

— Он взял тебя после того, как развёлся со своей первой женой, и если бы он захотел, то мог бы вернуть её обратно, или жениться на второй, третьей и четвёртой. Его отец часто женился и разводился. Поблагодари Господа нашего, что он оставил тебя единственной женой.

И хотя слова матери не развеяли её печали, которая лишь усилилась, однако по прошествии времени она примирилась с истиной и обоснованностью этого факта. Пусть то, что ей сказали — правда, может быть это одно из свойств мужественности, как и проведение досуга в кофейне и самоволие. В любом случае, одно зло лучше множества зол. Не трудно позволить соблазну испортить ей её хорошую жизнь, наполненную довольством и богатством. Да и потом, то, что было сказано после всего этого, наверное, догадка или ложь. Она обнаружила, что относится к ревности как к трудностям, которые встречаются на её жизненном пути: её нельзя не признать, она как непреложный приговор, вступивший в силу, которому ничего нельзя противопоставить. И единственное средство, найденное ею для противостояния ревности — это терпение и призыв на помощь личной выдержки, своего единственного прибежища, чтобы преодолеть то, что было ей ненавистно. Так она стала терпеть ревность и её причины, как и другие черты характера мужа или свою дружбу с духами.

Она посмотрела на дорогу и стала прислушиваться к участникам ночной посиделки, пока до неё не донёсся звук от падения на копыта коня, и она повернула голову в сторону улицы Ан-Нахасин, где увидела медленно приближавшийся экипаж, два фонаря которого ослепительно сияли в темноте, вздохнула с облегчением и пробормотала:

— Наконец-то!..

Вот она, повозка одного из его друзей, которая после вечеринки в кофейне доставляет его прямо к воротам особняка, а затем как обычно отправляется в Аль-Харафиш, везя своего владельца и ещё кого-то из его приятелей, живущих в том квартале. Извозчик остановился перед домом, и послышался голос её мужа, который говорил со смехом:

— Да сохранит вас Аллах. До свидания…

Она с любовью и удивлением прислушивалась к голосу мужа, который прощался со своими приятелями, будто и не слышала его каждую ночь в точно такой же час; она не узнавала его, ведь ей и детям известны были лишь его решительность да солидность. Так откуда же у него взялся этот живой, смешливый тон, что так приветливо и нежно изливался?! Словно желая с ним пошутить, владелец повозки сказал:

— Ты разве не слышал, что сказал сам себе конь, когда ты свалился с повозки?.. Он сказал: «Жаль мне каждую ночь доставлять домой этого человека, он достоин ездить лишь на осле…»

Люди, что сидели в повозке, разразились хохотом, а её муж дождался, пока они вновь не замолкнут, затем сказал в ответ:

— А ты слышал, что ответила ему его душа?.. Она сказала: «Если ты не будешь его подвозить, то на тебе будет кататься верхом наш господин бек…»

И мужчины снова громко рассмеялись. Затем хозяин повозки сказал:

— Давайте-ка отложим остальное до завтрашней посиделки…

И повозка тронулась в путь на улицу Байн аль-Касрайн, а её муж направился к дверям; сама же женщина покинула балкон и заспешила в комнату, взяла лампу, и прошла в гостиную, а оттуда — в парадную, пока не остановилась у лестницы. До неё донёсся стук в переднюю дверь, которая была заперта, и скольжение ключа в личинке замка, а затем его шаги, когда он, высокий ростом, отражавшим его достоинство и солидность, пересекал двор, скрывая своё шутливое настроение — если бы она украдкой не подслушала — то сочла бы всё это абсурдом. Затем она услышала стук его палки о ступени лестницы и протянула руку к лампе над перилами, чтобы осветить ему путь.

2

Мужчина подошёл к тому месту, где она стояла, и она направилась к нему, держа лампу. Он последовал за ней, бормоча:

— Добрый вечер, Амина.

Она ответила ему тихим голосом, указывавшим на её покорность и учтивость:

— Добрый вечер, господин.

Через несколько секунд они уже были в комнате. Амина направилась к столу, чтобы поставить на него лампу, пока её муж вешал свою трость на край кровати, снимал феску и клал её на подушку, что находилась в центре дивана-канапе. Затем женщина приблизилась к нему, чтобы снять с него одежду. Когда он стоял, то выглядел высоким, широкоплечим, крупнотелым, с большим, тучным животом. На нём были надеты джубба[9] и кафтан изящного, свободного покроя, что говорило о его благосостоянии, хорошем вкусе и щедрости. Его густые чёрные волосы с пробором, причёсанные с огромной заботой, перстень с крупным алмазом, и золотые часы подчёркивали его прекрасный вкус и великодушие. Лицо же его было вытянутым, с плотной кожей, ясно выраженными чертами; в целом всё с превеликой точностью указывало на индивидуальность и привлекательность: и крупные синие глаза, и большой нос, соразмерный по своему объёму широкому лицу, и крупный рот с полными губами, и смоляные густые усы с закрученными концами. Когда женщина подошла к нему, он поднял руки, и она сняла с него джуббу, аккуратно сложила её и положила на канапе. Вернулась к нему, развязала пояс его кафтана и сняла его. Также аккуратно сложила его и положила поверх джуббы, пока её муж надевал джильбаб[10], а потом и белую шапочку-тюбетейку. Он потянулся, зевая, и сел на канапе, вытянул ноги, прислонившись затылком к стене. Женщина закончила складывать одежду и присела у его вытянутых ног, начав снимать с него башмаки и носки. Когда обнажилась его правая нога, то показался первый изъян этого красивого мощного тела: мизинец был изъеден от постоянного соскабливания бритвой мозоли. Амина вышла из комнаты и отсутствовала несколько минут. Она вернулась с кувшином и тазиком, поставила тазик у ног мужчины, и застыла с кувшинов в руках в готовности. Мужчина сел и протянул ей руки. Она полила на них