Александр Филимонов - Приди и помоги. Мстислав Удалой

Однако все равно нужно сохранять спокойствие. Не продаст дядя Мизяй, подумал Никита, а то зачем бы ему меня сеном обсыпать? Проедем. Мы — монастырские, Духова монастыря. С игуменом отцом Варфоломеем порядились.

В воротах уже встал один, с лениво и властно поднятой рукой.

— А ну, стой! — велел он. — Почему так поздно? Приказа не знаете?

За последний год Никита успел сильно невзлюбить эту пренебрежительную властность, которую раньше если и замечал, то считал естественной. Совсем по-другому ее воспринимаешь, когда она к тебе обращена, а тебе от нее и защищаться нечем, как голому от мороза. Унизительно.

Теперь же для Никиты все могло обернуться куда страшнее, чем простое житейское унижение. Вот сейчас — дядя Мизяй мною оправдается, решил Никита.

Но дядя Мизяй, похоже, совсем не волновался.

— Здоров будь, Колоб! Не признал? — приветливо, но не сверх меры, спросил он стражника.

— A-а, это ты, — вроде бы разочарованно протянул стражник. — И Якова вижу. А этот с тобой, кто таков? — спросил он, едва заметно подобравшись телом.

— Этот? Работник мой, Горяшка.

— Откуда?

— С Плотницкого конца. Погорельцы они. А отца его покойника я знавал. Совсем им худо стало, вот я его к себе и взял, значит.

— Тебе бы свои животы прокормить! А ты работников нанимаешь. Ишь, хозяин какой! — Стражник строго выговаривал Мизяю, но взгляда от Никиты не отрывал. Другие стражники, видя, что товарищ их встретил знакомца, равнодушно разошлись в стороны. А Колоб все никак не пропускал возы в город.

— С Плотницкого конца, говоришь? А чей будешь, работник? Я там много кого знаю.

— Дак покойного Томильца сын, — ввязался дядя Мизяй. — Ты ведь знавал его?

— Томильца-то? Нет, не помню такого, — задумчиво произнес стражник. Ему почему-то не хотелось отпускать их. Посматривал на Никиту. Все же нашел, к чему придраться.

— Эх ты, хозяин. А воз-то у тебя кривой… Кто ж так сено накладывает? Не довезешь, по дороге все растеряешь.

— Да где? Что ты? Ах, ах, — забеспокоился дядя Мизяй. Соскочил с воза, кинулся щупать. Сердито обернулся к Никите: — Гляди, что наделал! Ах ты, Горяшка, песий сын! Руки твои кривые!

Никита слез со своего угретого места вслед за хозяином, показывая жадность к работе.

— Где криво, дядя Мизяй?

— Под носом у тя криво! Иди сюда, поправлять будешь! А ты что смотрел, ворона? — крикнул он безучастно сидящему на своем возу Якову и погрозил кулаком. Яков виновато развел руками: не углядел, мол, что поделаешь.

Никита, хотя и не видел никаких огрехов в том, как было наложено сено, послушно подбежал к дяде Мизяю и, сунув руки в сухую колючую мякоть, стал тужиться, якобы выправляя. Мизяй копошился рядом.

— Эй, эй, — опомнился стражник. — Что вам тут — сенной двор? Нечего задерживать, дома поправлять будете. Давай, давай, проезжай!

Дядя Мизяй повел коня в поводу, Никите же велел идти рядом с возом, подпирая его, чтобы не рассыпалось.

На это работник ни единым словом не возразил, видимо и впрямь чувствуя себя виноватым за то, что недоглядел, когда воз накладывали.

Тронулись со скрипом, под обидные замечания стражников. И вскоре уже ехали по улицам Новгорода. Сердце Никиты стучало: он был уже почти дома! Дядя Мизяй хитровато щурился на Никиту и уже не отводил глаз. Посмеивался. Однако шли молча. Пока Никита, распираемый благодарностью, не схватил возницу за рукав:

— Спасибо тебе, дядя Мизяй. Нечем мне заплатить за твою доброту. Кусок хлеба был, да я его еще утром съел. Скажи хоть, где найти тебя. Может, когда-нибудь рассчитаемся.

— Не за что, не за что, — словно успокаивая Никиту, говорил ему дядя Мизяй. — Места ты, чай, на возу немного просидел. И сена на себе самую малость унесешь.

Никита начал было отряхиваться, но махнул рукой. Ему пора было сворачивать.

— Ну что ж, — сказал дядя Мизяй. — Нам теперь налево. Как раз к подворью нашему попадем. Нас, верно, заждались уж там. А тебе, поди, направо нужно? — вдруг спросил он.

Никита смущенно кивнул. Ему точно надо было идти направо, туда, где виднелся одинокий купол Власьевской церкви. Там, недалеко от Власия, находился дом его двоюродного дяди Михаила.

— Ну вот, опять я угадал, — хохотнув, сказал дядя Мизяй. — Прощай, стало быть, работничек! Может, когда и свидимся.

— Прощай, дядя Мизяй. Выручил ты меня.

— Ладно, — сказал Мизяй. И, перед тем как снова забраться на воз, наклонившись к Никите, вполголоса: — А ты все ж не иди открыто, хоронись. Нынче в Новгороде много людей всяких.

Помолчал, помял в руке вожжи и добавил:

— Ну — прощай, Олексич.

После чего уже влез на свое место — степенно, как на престол, и, больше не обращая внимания на Никиту, тронул коня. Поехали.

Никита только поморгал вслед возам. Ай да дяденька Мизяй, вольный горожанин! Все же — непростой народ новгородцы. Наверное, сразу узнал. Сейчас, наверное, едет да посмеивается, довольный своей хитростью. Милый человек.

Когда возы скрылись за ближними домами, Никите стало одиноко и неуютно посередине улицы одному. Он свернул направо и зашагал, внимательно поглядывая по сторонам. Верно сказал возница: всякого народа много в городе. Есть и не такие добрые, как Мизяй.

По своему опыту Никита знал, что праздно идущий человек в бедной одежде легче привлекает к себе внимание, чем когда он занят делом. Несет что-нибудь, например.

Что бы такое понести?

Видно, ничего не поделаешь — придется украсть. Вон то бревнышко, например. Короткое и толстое бревешко, лежащее немного в стороне от основной кучи бревен, судя по их виду, недавно привезенных сюда. И людей вокруг никого.

Решившись, Никита подобрал находку. Обмирая от ожидания окрика и погони, понес. Взвалил на плечо — так и нести удобнее, и лицо вроде прикрываешь. Никита шел, стараясь не перейти на бег — пугливую трусцу. Побежишь — сразу заметят.

Окрика и погони не последовало. Наверно, в Новгороде еще не завелась привычка охранять дрова. Люди же, попадавшиеся Никите по дороге, казалось, и вовсе не замечают его. А что тут замечать — дело обычное, работает человек, трудится.

Так понемногу дошел он до Михайлова подворья. Поначалу даже не узнал знакомого места — дядя Михаил за время, пока Никиты здесь не было, крепко огородил свой дом и ворота новые поставил на двух толстенных столбах.

Крепость, да и только. Присмотревшись, Никита увидел, что не один дядя Михаил огородился — многие богатые дома теперь выглядывали из-за новых оград, белеющих направленными вверх свежезаточенными остриями кольев.

Уверенности у Никиты не было. Жив ли дядя Михаил? Не разделил ли судьбу Олексы Сбыславича? Может, в доме этом теперь кто-нибудь из Мирошкиничевых людей живет? Ишь, как огородились. Всего только и знал Никита, что в Новгороде сел новый князь, Святослав Всеволодович, совсем мальчишка еще, а князя Константина отец забрал к себе во Владимир. Для великого князя Новгород — будто игрушка, которую он то одному сыну подарит, то отнимет и подарит другому. Правда, все же умаслил князь Всеволод новгородцев — позволил им в посадниках своего человека иметь, Твердислава Михалковича. Ну, посадник-то свой, а заправляют всем, конечно, владимирские бояре, что со Святославом приехали. И Мирошкиничи при них, как псы цепные.

Больше ничего Никита не знал. А спросить было не у кого, да и нельзя. Опасно.

Ну — пропадать так пропадать. Если дяди Михаила здесь нет, если сгубили его, то и Никите конец. Кроме дяди, никого ведь родных не осталось. Вся надежда у Никиты была на дядю Михаила. Надо идти туда, в дом, стучаться, пока не откроют. Не до ночи же шататься по улицам с бревном на плече.

Никиту начала бить крупная дрожь. На непослушных ногах он подошел к воротам.

В левом створе, как и положено, была проделана дверца, чтобы ходить через нее, больших ворот не открывая. Сбросив надоевшее бревно с плеча, Никита быстро перекрестился и потянул дверцу на себя.

Она неожиданно открылась. Значит, не запирались еще на ночь. Или просто живут без опаски — не боятся никого. Сохрани и спаси, пресвятая мать-заступница. Он боком проскользнул внутрь и, очутившись во дворе, затравленно огляделся.

Да, это, конечно, был дяди Михаила дом. И двор — его. Все добротно, чисто, ухоженно. В таких лохмотьях, как на Никите, сюда и заходить-то совестно. А было время — в этом самом дворе Никита мальчишкой играл с сыновьями дяди Михаилом, Богданом-и Мирошкой. И Богдан и Мирошка, оба умерли в один год, лет десять назад, от глотошной болезни. Тогда же и сестра Никиты умерла, отроковица Евдокия, а за ней и мать Никиты. Остались один Олекса Сбыславич с Никитой да дядя Михаил. Сколько уже ушло любимых и родных людей! И тут, как вошел во двор — сразу все вспомнилось.

Стукнула дверь. С крыльца спустился человек и направился к Никите, стоящему у ворот.

— Чего надо здесь? Ступай отсюда! Эй, кто там? Губа! Малафей! Кто, вражьи дети, ворота не закрыл?