Распознавания - Уильям Томас Гэддис
Он с трудом сглотнул из-за удушения, сбежавшего вниз по руке, которая сжимала завернутый зуб в кармане, пока он глядел на зыбкие поверхности белой пены внизу, и с испугом увидел, что наблюдает не за «Потерянным раем», а за плывущей там мужской шляпой.
От прикосновения ее руки к его, вцепившейся в поручень, Стэнли испуганно отдернулся и смотрел, как она идет по палубе, пошатываясь с движениями, едва ли вызванными корабельной качкой или даже совместимыми с нею, никак не связанными с морем, этим сияющим сплошным простором неба и воды, ограниченных лишь друг другом, к этому моменту уже единственных условий действительности: шла она с поступью пустыни, манерой цыганки или легкостью тех женщин (хоть он и не бывал в подобном обществе), что следуют за верблюдами и сзади оправдывают своим изяществом верблюжье так же, как разделяют их внешность впереди.
Стэнли последовал за ней. Решение было внезапным, и он держался поодаль и не на виду, мялся за углами, позади вентиляторов, слишком разгоряченный, чтобы понимать, боится ли, что его заметят, или боится, что наконец увидит себя сам. На одном повороте он задержался слишком долго и потерял ее из виду. Он воспользовался моментом, чтобы поздравить себя с отказом от столь предосудительной цели, а потом снова панически сорвался с места. Он бежал к носу, пока не оказался у внешней лестницы в первый класс, и уже поднимался, когда увидел ее. Она стояла одна у поручня внизу и не видела его приближения, как не видела его униженного отступления, потому что плакала.
Стэнли вошел внутрь и неопределенно блуждал по курительному салону второго класса. Задержался заново прочитать прогноз погоды, перечитал те же новостные сводки, что вывесили с утра. Третью строчку, о грузовом корабле, развалившемся пополам и затонувшим у Азорских островов, он пробежал глазами дважды, прежде чем осознал, что уже ее видел и просто стоит вместо того, чтобы работать, ждет первого звонка к обеду.
Впервые за путешествие он опустошил бокал вина, пока не принесли и крошки; и за обедом наполнил бокал из кувшина на столе еще четыре раза. Спустившись, Стэнли обнаружил ее в постели. Она казалась спящей, лицом к стене. Ее фигура лежала совершенно неподвижно, без единого признака дыхания и даже заметной реакции на движение корабля, от которого Стэнли переминался, стоя над ней.
На полу лежала маленькая сложенная открытка, пышно украшенная. Она когда-то принадлежала его матери, здесь употребленная для наилучшей цели, чтобы восполнить для нее все те проклятые и нелепые книжки, которые он выкинул за борт, и теперь он наклонился ее поднять: В напоминание о почтенном святилище святой Девы Марии Ангелов, на внешней стороне — с изображением святого Франциска, получающего помилование в Порциункуле. Внутри с одной стороны были приклеены три крошечных кусочка, подписанные как частица двери кельи, где святой Франциск скончался в 1226 году, частица Порциункулы, самой часовни, и частица кафедры, где святой Франциск и семь епископов провозгласили помилование; с левой — четыре листочка с чудесных розовых кустов святого Франциска Ассизского, а под ними — дивная история о том, как «Одной лютой зимней ночью святой Франциск, искушаемый дьяволом ослабить свою аскезу, превозмог зло, бросившись в колючие кусты… катался в них, пока все его тело не стало кровоточить…» после чего растения стали розовыми деревьями в цвету и в небесном сиянии явились ангелы, чтобы отвести святого Франциска в Порциункулу, где Наш Господь с Его Матерью и Воинством Небесным даровал помилование — «полное отпущение грехов, что, после набожного исполнения таинства покаяния, до сих пор можно получить ежедневно столько раз, сколько входишь в Порциункулу… Это помилование может относиться к душам в чистилище».
Теперь открытка покоробилась и еще не высохла, словно она сжимала ее в руке открытой ладонью у его лица, когда он начал подниматься и корабельная качка толкнула его к ней, лишив равновесия, и его щека коснулась ее волос. На миг он завис там, неподвижный, как и она; и потом очень медленно сдвинул щеку, и обратно, вдоль ее волос. В них он ощутил собственное жаркое дыхание. Ее волосы удерживали его и обожгли щеку, и он припал на одно колено, зарывшись в них лицом и задышав тяжелее, широко распахнув глаза. Горело все его лицо, но он заметил и кое-что еще; а потом — и ничего, кроме биения своего сердца, неровно колотившегося в огромной форме, что росла из глубины его груди к шее, замедляясь с каждым ударом.
Она простонала, перевернулась на спину; но он не мог сдвинуться. Она простонала что-то почти членораздельно, и потом ее губы остались приоткрытыми, вялыми, и нижняя — втянутой. В уголке показался ее язык, и губы сомкнулись, все еще показывая его кончик, когда челюсть застыла и подбородок поднялся, и все ее тело выгнулось от кровати и вернулось деликатно натянутым, и искаженным поднялось вновь, вернувшись с мягкой силой, пока она дышала так тяжело, с запрокинутым назад лицом, что словно опустошала всю верхнюю часть тела. Ее дыхание казалось таким же жарким, как его изливающееся ей на ухо, что теперь касалось его губ; и по-прежнему Стэнли не мог сдвинуться, по-прежнему оставался на колене, обеими руками сжимая край кровати, и по-прежнему с широко распахнутыми глазами, все органы чувств смешались в одном-единственном сфокусированном, прислушиваясь. Потому что он слушал биение своего сердца, которое, как ему казалось, заполняет далеко не всю каюту, пока Стэнли не осознал, что оно уже не заполняет ничего, и ждал его, один удар тяжелее другого, каждый отделен от предыдущего жутким расстоянием.
Ничего не двигалось, и он ничего не слышал. Металлическая пластина под коленом застыла, и он не слышал совсем ничего, даже двигатели; даже двигатели, которые диктовали ритм его сердца день за днем и поддерживали ночью, пока он спал, так что его удары разносились по всему кораблю, подгоняя машины, когда сердце ускорялось и диктовало их гул предвкушением. Затем корабль совершил рывок вперед, и откуда-то сзади хлынул оглушающий шум. Двигатели завелись; и сердце Стэнли их удвоило, когда он встал, потерял равновесие и завалился спиной на дверь.
Она привстала на локте, глаза открыты в тревоге, будто вовсе и не были закрыты, и воскликнула. — Что такое?
— Я не знаю… выдохнул он, подтянулся, держась за косяк.
Двигатели переключились на задний ход и теперь замедлились до глухого и далекого звука, а корабль
