Мстислав, сын Мономаха - Олег Игоревич Яковлев

Олекса поклонился князю до земли и с радостным блеском в глазах бегом помчался в детинец, где жила молодшая дружина.

Глава 21

В Изяславовой палате, ярко освещённой хоросами, царила благочинная тишина. На двух длинных скамьях, стоящих вдоль стен, друг против друга сидели разодетые в парчу старый Перенит, дядька Святополка, два брата Вышатича и Туряк, который после удачной службы в Торческе и в Юрьеве снова был в милости у великого князя.

Святополк, сидевший в высоком кресле во главе стола, чуть прищурив зоркие чёрные глаза, негромко заговорил:

– Нет охоты, но придётся супротив Глеба на Меньск[106] идти. Чересчур обнаглел, зарвался Всеславич. У меньшого брата, Давида, волости оттягать хощет, Мономаховы вотчины такожде тревожит, Смоленск занять мыслит. Мономах, бают, не на шутку гневается, с Ольгом сносится, рать готовит на Глеба. Что думаете, бояре? Как нам быть?

– Дозволь слово молвить, – поднялся, опираясь на посох, седобородый Перенит. – Я тебе, княже, заместо отца был. Хитрости и уму державному обучал тебя. Потому послушай, какой совет дам. Пошли на Глеба Путяту, он в ратном деле смыслён, худо не сотворит. Сам ведаешь, Меньск – орешек твёрдый, не взять его так запросто копьём[107]. Но, мыслю, аще и Мономах с Ольгом, и князь полоцкий под Меньск придут, и сёла, и волости меньские жечь почнут, испужается Глеб. Тогда Путята пущай всяко осаду затягивает и втайне со Глебом сносится. Пущай бы оставил Глеб в покое землю Пинскую и Слуцк, а Орша, Друцк, Копысь – до сего нам дела нету. Мир со Глебом надобен. Мономаха с Ольгом убедим: не взять Меньска, нечего стоять под стенами невесть сколько. Аще Всеславич мешать не станет, можно б тогда сызнова Василька с Володарем поприжать.

– Верно сказывает боярин, – поддержал Перенита Путята. – По его совету и содеять надобно. Ибо ни к чему тебе, княже великий, война со Глебом. Надобно первым делом галицких осилить, а вторым – от поганых отбиться.

– А третьим делом – торговлю надо налаживать, с уграми, с ляхами, с немцами. Аще же рать великая грядёт – до торговли ли тогда? – добавил Туряк. – А, стало быть, доходы казне меньше будут.

– Глеба же не обманешь, не выманишь из Меньска, – снова заговорил Перенит. – Измором, верно, и то не взять града сего. Вельми укрепился, супостат этакий. Запасов еды да воды там, верно, на целый год хватит. Да и посуди сам, княже. Ну, побьют Глеба, а тебе какая от того выгода? Никакой. Наоборот, Ольг, Мономах да Всеславич Давид косо глядеть на Киев примутся, ибо станут они сильны. А так пущай Глеб им досаждает, он им яко кость в горле. Пущай они друг дружку грызут. Ослабнут токмо, а ты сильней всех будешь. Никто тебе тогда не помешает и Галич своей воле подчинить, а там, глядишь, и Новгород самый.

Святополк в раздумье потупил очи, но спустя несколько мгновений резко вскинул вверх голову и властным голосом промолвил:

– Повелеваю тебе, Путята, идти со князьями Мономахом и Ольгом на Глеба. И как боярин Перенит тут советовал, втайне с ним сносись. Токмо гляди, чтоб ни едина душа о сём не проведала. Ты же, боярин Туряк, с торками вместе следи больше за ратями Мономаховой и Ольговой, гляди, как и где воеводы посты сторожевые ставят. Не приметил бы никто ненароком, чем Путята занят. А аще кто чего вдруг проведает, тому успевай вовремя глотку заткнуть. Учить тебя не буду, сам ведаешь, как.

Бояре кланялись великому князю до земли, и только восьмидесятивосьмилетний старец Ян, старший брат Путяты, хмурил седые брови. Не по душе были ему Святополковы лукавства.

«Эх, в наше-то время! – думал старый воевода. – Уж бились дак бились, назад не оглядывались, с ворогами не сговаривались. Может, напомнить Святополку про деда его Ярослава, поведать о прежних сечах? Токмо к чему? Раньше люди проще были, а нынче понабрались от ромеев лукавства. Нет, не в деда своего Святополк выдался. Тот, правда, тож прижимист бывал, щедростью не славился, но не столь уж жаден был, как внук его. А может, то я стар стал, не разумею ничего».

Поддерживаемый братом и слугами, Ян, тяжело дыша, спустился вниз по лестнице и сел в возок.

Глава 22

Поход на Меньск, о котором столь много говорили всю зиму в Переяславле, начался лишь летом следующего, 1104 года от Рождества Христова. Несколько месяцев князья ссылались между собой гонцами, всё оттягивая час выступления, но в конце концов договорились, собрали дружины и изготовились наказать крамольника. В месяце серпене, когда на полях наступает пора жатвы, воинство князя Владимира выступило из Переяславля.

По существу, руководил походом опытный, закалённый в сечах воевода Дмитр Иворович, сын же Владимира Ярополк, во всём ему послушный, занял место во главе переднего полка. Два других полка возглавили братья Ратиборичи, Ольбег и Фома, молодые, жаждущие ратной славы воеводы.

Олекса и Велемир шли в переднем полку, в челе которого развевалась хоругвь с изображением крылатого архангела – Мономахов герб. Нёс эту хоругвь половец Кунуй – человек, известный своей отчаянностью и бесстрашием.

Кунуй особенно отличился в битве на Колокше, когда зашёл с отрядом дружины в тыл воинам Олега и обратил его рать в беспорядочное бегство. Показал свою храбрость и недюжинную силу половец и в недавней сече на реке Молочной. Будучи предан Владимиру всем сердцем, яростно рубился он со своими единоплеменниками и своею рукою зарубил двух ханов.

Честность, прямота, открытость и страшной силы удар снискали Куную уважение и славу в переяславской дружине Мономаха. Его поддержкой, его мнением дорожили самые опытные, бывалые ратники, молодые же, слушая рассказы о его подвигах, завидовали седеющему половцу, жадно ловили всякое его слово, радовались, получая от него похвалу, и старались во всём следовать его советам.

Совсем иным по нраву был другой славный Мономахов дружинник, хазарин Эфраим. Матерью его была караимка, отцом – иудейский купец из Корчева. В юности приехал Эфраим из Таврии, поступил на службу к Мономаху, тогда как раз оставившему Чернигов и севшему на стол в Переяславле, принял крещение и служил с той поры князю своему верой и правдой. При крещении получил хазарин имя Ефрозин, но называли его все в дружине прежним иудейским именем. Не такой сильный, как Кунуй, Эфраим выделялся кошачьей гибкостью, умел перехитрить врага, нанести ему удар в самый неудобный миг, и предпочитал тяжёлому мечу более лёгкую саблю. Но если кто попадал под эту сабельку, тот никогда уже не возвращался в