Макс Галло - Тит. Божественный тиран

Во дворе, где находился алтарь, в месте, ныне окруженном руинами, собрали семь сотен самых красивых молодых людей, которых собирались отправить в Рим, чтобы они, обмотанные тяжелыми цепями, прошли перед плебсом во время триумфа в честь победы, которую одержали над Иудеей император Веспасиан и его сын Тит. Главари восстания, опутанные веревками с головы до ног, также должны были участвовать в триумфальном шествии в Риме. Симон Бар-Гиора и Иоханан бен-Леви, закованные в такие тяжелые цепи, что едва могли повернуть голову, составляли человеческую часть добычи.

Иосиф Флавий заплакал, когда увидел одеяния священников, книги и огромный семисвечник, символ единства еврейского народа и его бога, который теперь будет выставлен в римском храме, чтобы каждый гражданин знал, что никто, даже единый бог евреев, не может защитить восставший народ от римского могущества.

Это могущество воплотилось в солдатах легионов, собравшихся перед трибуной, на которой я стоял рядом с Иосифом Флавием, в нескольких шагах от Тита. Окруженный офицерами, он собирался раздать награды самым лучшим воинам. В тот момент я почувствовал гордость за то, что являюсь римлянином.

Я повернулся к Иосифу Флавию, пытаясь понять, что чувствует тот, кто был одним из военных предводителей, одним из священников этого народа, уничтожение и наказание которого теперь праздновалось.

Тит поблагодарил войска за дисциплину, терпение, упорство и смелость. Когда он закончил свою речь, трибуны принялись зачитывать имена легионеров, которым Тит собирался вручить золотые короны легионам, цепи, серебряные копья и эмблемы, золотые и серебряные монеты, одежду и другие предметы. Вооруженные люди выходили вперед. Получая награды, они казались растроганными. После этого Тит вознес молитвы богам и сошел с трибуны под взрыв приветственных возгласов.

Возле только что установленных алтарей стояли десятки быков, которых следовало принести в жертву в благодарность богам.

Тит вытащил меч из ножен, и к нему подвели первое животное. Он зарезал его, животное рухнуло на землю, полилась черная кровь. Затем, чтобы достойно отпраздновать победу, убили всех остальных быков.

Празднества длились три дня. Я был римлянином и завоевателем, я обладал Ледой бен-Закай, когда хмельной возвращался в палатку среди ночи.

Проснувшись однажды утром, я увидел Иосифа Флавия.

Он смотрел на Леду, сидевшую на корточках у кровати. Ее глаза были открыты, и я прочел в ее взгляде такое отчаяние, что мне стало стыдно, что я принадлежу к народу-победителю.

Я вывел Иосифа из палатки.

— Одному богу известно, какова цена человеку, — сказал он. — Я не осуждаю тебя, и ты поступаешь так же.

Я узнал, что Тит предложил ему в обмен на земли, которыми его семья владела в Иерусалиме, огромное поместье в долине Иудеи.

В окружении Тита ходили слухи, что Тит собирается посетить города Кесарии Морской и Кесарии Филипповой, Берит и Антиохию, дабы никто не удивлялся, что победитель евреев окружает себя евреями, такими как Иосиф, Агриппа или даже Тиберий Александр. Добавляли, что он находится под влиянием своей любовницы, царицы Береники. А теперь отдает этому еврею, Иосифу Флавию, земли, являющиеся частью провинции, которую легионам было так трудно завоевать!

Иосиф сказал:

— «Ибо так говорит Господь: как навел Я на народ сей все это великое зло, так наведу на них все благо, какое Я изрек о них. И будут покупать поля в земле сей… В городах Иудейских и на улицах Иерусалима, которые пусты, без людей, без жителей, без скота, опять будет слышен голос радости и голос веселья, голос жениха и голос невесты. Ибо я возвращу плененных сей земли в прежнее состояние, говорит Господь».[17]

Я посмотрел на него. Иосиф Флавий казался спокойным и безмятежным.

— Так говорил Иеремия, наш пророк. И я говорю так же, — добавил он.

Я подумал, что он принадлежит к народу, который, будучи побежденным, остается непоколебимым.

35

Однако той зимой, в течение месяцев, последовавших за разрушением Храма, каждый день проливалась еврейская кровь.

Я покидал руины Иерусалима с легионами и направлялся с Титом в сторону Кесарии Морской и Кесарии Филипповой, Берита и Антиохии. Обернувшись, я увидел тысячи пленных, которые шли, закованные в цепи и подгоняемые бичами. Тит хотел казнить их перед жителями тех городов, куда он направлялся. Там уже воздвигали триумфальные арки и готовились праздновать его победу.

Я тайком наблюдал за Иосифом Флавием. Он никогда не оборачивался, не желая смотреть на свой истерзанный народ, на мужчин и женщин покинутых в пустыне, бьющихся в агонии, живьем брошенных гиенам и шакалам. Казалось, он оставался безучастным к крикам ненависти и граду камней, которые обрушивались на пленных, когда мы входили в города. Населявшие их сирийцы и греки просили Тита, чтобы он избавил их от евреев, чтобы Рим, огромный, славный, могущественный Рим покончил с этим народом. Евреям завидовали и ненавидели их. Жители Антиохии требовали позволения изгнать своих евреев, тех, кого они еще не убили, и разбить бронзовые таблички с записанными на них правами, которые Рим давал еврейским общинам. Разъяренная толпа требовала, чтобы евреев заставили отречься от их обычаев и бога.

Тит слушал эти проклятия и обвинения, а потом поднял руку, прося тишины.

— Родина евреев, куда их следовало бы отправить, уничтожена, и никакая другая земля не примет их.

Он отказался прогнать евреев из Кесарии, Берита или Антиохии, но отдал разочарованному населению еврейских пленников, которых тут же вытолкнули на арену.

Я не хотел знать, сидел ли Иосиф Флавий среди трибунов, которые окружали Тита на ступенях амфитеатров. Но я помню тысячи евреев, отданных на растерзание диким зверям в Кесарии Филипповой двадцать четвертого октября, в день рождения Домициана, младшего брата Тита. Я до сих пор слышу вопли толпы, которая вставала каждый раз, когда животное одним ударом лапы разрывало тело еврея.

В Берите, двадцать седьмого декабря, в день рождения Веспасиана, я видел, тысячи пленных которых заставили драться и убивать друг друга, а выживших бросали в огонь, и слабый отблеск тел, превратившихся в факелы, освещал ледяную ночь.

Палачи каждый день придумывали новые пытки, сдирали с несчастных кожу, разрубали тела на части, вынуждали пленников совокупляться, а потом пожирать друг друга.

Я закрывал глаза и видел Леду. Я не осмеливался дотронуться до нее, как будто наконец понял, что, желая взять ее, подчинить себе, я превращаюсь в одного из этих палачей и по-своему казню побежденную.

Я говорил с ней, зная, что она не посмотрит на меня и не ответит мне. С тех пор как я сделал ее своей собственностью, она не произнесла ни единого слова. Ее немота выводила меня из себя. Иногда я бросался на нее, готовый ударить, и сдерживался только в последний момент. Я яростно насиловал ее, раздвигал ее ноги и проникал в нее, но это жесткое действо не приносило мне удовлетворения. А после угрожал ей, что отдам ее солдатам или продам ланистам, которые ищут для своих представлений молодых женщин, потому что обнаженные тела, отданные на растерзание зверям, возбуждают толпу.

Но я никому не отдал ее и недолго сопротивлялся своим желаниям. Я подошел к ней, взял за подбородок, приподнял ее голову. Меня приводили в отчаяние ее постоянно закрытые глаза и сжатые губы. Я рассказал ей о том, что видел в амфитеатре. Я угрожал ей, заставил встать и бросил на кровать. Я был ее палачом. Я казнил ее. Я ревел, что я римлянин, а она — побежденная, что я — всадник, а она — моя рабыня. Когда я выходил из комнаты или палатки, рыдания сжимали мое горло, но я не знал их причины.

Несколько раз я вставал на колени, падал на песок, молился богу, который познал казнь и которого я предавал, пользуясь телом Леды. Я чувствовал, что этот бог понимает меня и сдерживает мою руку, когда я заношу ее, чтобы ударить Леду, а может даже и убить ее. Что значила одна жизнь на этой иудейской земле, где Тит каждый день приносил в жертву тысячи людей, чтобы отблагодарить города Сирии, вспомогательные легионы, выступившие на этой войне его союзниками?

Так было всегда с самого зарождения человечества. Неужели это никогда не изменится?

Религия страдания и сострадания, которую старались распространить последователи распятого Христа, — неужели она никогда не воцарится в наших сердцах?

36

Я спросил Иосифа Флавия об этом новом боге, выходце из его народа.

Он сидел у своей палатки, установленной недалеко от палатки Тита, в лагере Десятого легиона, к которому мы присоединились после странствий по Сирии от Евфрата до моря. Перед нами, ниже уровня Масличной горы, где раскинулся лагерь, простирались руины. Самые большие камни обозначали место, где когда-то находилась крепость Антония, они лежали по периметру разрушенной святыни еврейского народа. Я указал на голые холмы, окружавшие руины. Там еще виднелись кресты. К ним были прибиты истерзанные, полуистлевшие тела.