Валерий Замыслов - Иван Болотников Кн.1

К Болотникову наклонился перепуганный Герасим, пояснил:

— Это набольший городовой мастер — Федор Конь[64]. Сам строг, но человек праведный. Падай в ноги, Иванка, проси милости.

Федор Конь молча повернулся к Болотникову, положил тяжелую руку на плечо. Был он на целую голову выше рослого крестьянского сына. Глаза смотрели из-под широких кустистых бровей добродушно.

— Пошто Дорофея в реку кинул? Видел я с башни.

— Человек он недобрый. Старика хворь одолела, а он плетью дерется.

— Посадский, али из мужиков будешь?

— Страдник я. В Москву из вотчинного села наехал.

— Отчего ниву бросил, молодец?

— Нужда сюда привела, господин. Весна уходит, а засевать поле нечем. Послали мужики к князю за житом.

— Не господин я, а сын плотницкий. А теперь вот города на Руси возвожу. Люб ты мне, молодец. Зело силен и отважен. Пойдем ко мне в подмастерье. Обучу тебя каменному делу, добрым градостроителем сделаю. Будем вместе крепости на Руси ставить на диво иноземцу.

— Прости меня, Федор Савельич. Спасибо тебе за слова добрые. Одначе, пахарь я. Отпусти с миром. Дело у меня спешное.

Федор Конь хмыкнул в темно-русую бороду, постоял в недолгом раздумье и порешил:

— Будь по-твоему, ступай с богом.

— Да как же так, Федор Савельич? Дозволь смутьяна кнутом поучить, — недовольно молвил объезжий голова.

— Помолчи, Дорофей. Больно солощ до кнута.

Когда отъезжали от крепости, Афоня Шмоток, возбужденно охая и крутя головой, пространно ворчал:

— Не мыслил тебя, Иванка, и в живых видеть. Гляжу — народ к реке кинулся, ну и я туда. Как возвидел объезжего с саблей да пистолем, так и обомлел. Пропадет, думаю, нонче Иванка, не носить ему больше буйной головушки. Ох и нрав же у тебя, парень. Больно крутенек. Пошто драку затеял с государевым человеком? Тебя зачем в Москву мир послал? Спасибо мастеру Федору — отвел беду. Однако, ну и огромадный мастер.

— Видимо, не зря его в народе Конем прозвали. Он и делом своим велик и душой, — отозвался Болотников.

Миновав Васильевский луг, гонцы вскоре подъехали к новой крепостной стене — Китай-городу, вдоль которого тянулся ров с водой, выпущенной из реки Неглинной. Ров глубок — в пять сажен да шириной в добрых пятнадцать. К воротам перекинут деревянный мост.

В крепостной стене, в башне Варварских ворот, каменных дел мастера выстроили малую часовню Боголюбской божьей матери.

Возле башни остановился обоз из пяти подвод. Тут же суетился дородный торговый человек в суконной поддевке и сапогах из юфти. Торговец громко стучал кулачищем по спущенной железной решетке, бранился:

— Пропущайте, служивые! Куда подевались!

Наконец показались двое воротных сторожей и стрелец в лазоревом кафтане с бердышом.

— Чего громыхаешь, борода? Пошто в город ломишься? — строго вопросил стрелец. На нем шапка с малиновым верхом. Через плечо перекинута берендейка[65], к широкому поясу сабля пристегнута.

— Из Ярославля соль везу, служивый. Подымай решетку, не мешкай.

— Уж больно скор, борода. Кажи грамоту подорожную. Много вас тут воровских людей шатается, — проронил стрелец.

— Да есть и грамотка, — купчина вытянул из-за пазухи бумажный столбец, подал служивому.

Стрелец не спеша развернул грамотку, повертел в руках, повернулся к часовне и окликнул церковного служку в подряснике, с медным крестом на груди.

— Ведене-е-ей! Подь сюда, божий человек. В глазах у меня седни все прыгает. Чти грамотку.

Служка засучил рукава, перекрестился, заводил тонким пальцем по столбцу и шустро принялся читать:

«Выдан сей подорожный лист сидельцу торгового гостя Федотке Сажину на провоз сорока четей соли из Ярослава города в государеву Москву…»

— Будя, Веденей, — отобрал грамотку у служки стрелец и смилостивился. — Плати, Федотка, три полушки въездных и проезжай на торг с богом.

— Здесь въездных не положено, стрельче. Не было указу царева.

— На нет и суда нет. Сиди теперь до утра возле ворот, лениво молвил стрелец и повернулся к воротным сторожам. — Айда, ребятушки, в сторожку.

Увидев, что служивый и воротные люди побрели от башни, Федотка еще пуще загрохотал в решетку обоими кулачищами.

— Средь бела дня грабеж! Получай свои полушки, лиходей. Стрелецкому голове пожалуюсь.

— Я те пожалуюсь, борода. Еще воровским словом государева человека обзываешь. Вот сволоку тебя к земскому дьяку — там и двумя алтынами не отделаешься, — пристращал Федота стрелец, проворно пряча две полушки в мошну. Третью деньгу кинул церковному служке. Веденей ловко изловил монету в воздухе и сунул её за щеку.

— Вот и здесь загвоздка, — вздохнул Афоня Шмоток.

— Айда за подводами. Решетку единым махом не отпустишь, проскочим, — порешил Болотников.

Воротные сторожа подняли решетку. Подводы, скрипя рассохшимися колесами, тронулись. Иванка и Афоня поехали следом и только миновали ворота, как к ним подскочил стрелец, бердышом затряс:

— А это што за люди? Осади назад!

— С обозом мы, стрельче, — произнес Болотников.

— А так ли? Эгей, Федотка! Твои ли людишки? — выкрикнул стрелец.

— Пошто они мне сдались. Своих дармоедов хватает, — отозвался Федотка.

Иванка взмахнул плеткой, пришпорил коня и стремглав помчал прочь. За ним поспешил и Афоня.

— Стой, нечестивцы! Кажи подорожну-у-ю! — рявкнул служивый.

Но где там: угнаться ли пешему стрельцу за резвыми княжьими конями. Стрелец, отчаянно бранясь, побрел назад к воротам.

Глава 5

В зарядье

Гонцы приехали на Варварку, и Болотников с Афоней откровенно изумились унылой тишине, царившей на этой улице — обычно самой бойкой и шумной во всей Москве. В прежние годы Варварка оглушала приезжего своей несусветной суетой и толкотней, звонкими выкриками господской челяди, пробивавшей дорогу боярской колымаге[66] через тесную толпу. Из кабаков вырывались на Варварский крестец разудалые песни бражников, с дудками, сопелями и волынками пробегали по узкой улице дерзкие ватажки озорных скоморохов. Сновали стрельцы и ремесленники, деревенские мужики, приехавшие на торг, попы, монахи и приказной люд, подвыпившие гулящие женки, истцы и земские ярыжки, божедомы[67], юродивые, нищие и калики перехожие.

А теперь на улице ни суеты, ни давки, ни боярских колымаг.

На углу Зарядьевского переулка, со звонницы каменной церкви Максима Блаженного ударили в большой колокол, и поплыл над боярскими теремами, монастырскими подворьями и торговой Псковской горкой редкий и мрачный звон.

Прохожие в смирных одеждах[68] крестили лбы и молча шли прочь.

За усадьбой боярина Федора Никитича Романова, возле Аглицкого двора, поднявшись на рундук, громыхал железными веригами полуголый, облаченный в жалкие лохмотья, с большим медным крестом на длинной и грязной шее юродивый Прокопий.

Блаженный тряс ржавыми цепями и исступленно, выпучив обезумевшие глаза, плакал, роняя слезы в нечесаную всклокоченную бороду.

Возле Прокопия собралась толпа слобожан. Блаженный вдруг спрыгнул с рундука и, растолкав посадских, подбежал к паперти церкви и жадно принялся целовать каменные плиты.

Из толпы выступил седобородый старец, спросил блаженного:

— Поясни нам, Прокопий, отчего плачешь горько и паперть лобзаешь?

Юродивый поднялся на ноги и, потрясая веригами, хрипло прокричал:

— Молитесь, православные! Великая беда на Русь пришла. Зову я ангелов, чтобы они просили у бога наказать злодея-грешника. Проклинайте, православные, злого убивцу боярина-а!

Посадские в страхе закрестились. В толпе зашныряли истцы в тёмных сукманах, ловили неосторожное слово. Обмолвись не так — мигом в Разбойный приказ сволокут да на дыбу[69] подвесят.

Толпа рассеялась. Блаженный уселся на паперть, поднял землисто-желтое лицо на звонницу храма и, стиснув крест в руках, завыл по-собачьи.

— Отчего на Москве так уныло? — спросил Афоня Шмоток прохожего.

— Нешто не знаешь, человече? Молодого царевича в Угличе убили. Весь люд по церквам молится, — пояснил посадский и поспешно шмыгнул в проулок — подальше от греха.

— О том я еще в вотчине наслышан. У нас-то все спокойно, мужики все больше про землю да жито толкуют, а в Москве вона как царевича оплакивают, — сказал бобыль.

— Веди к своему деду. Коней надо оставить да к князю поспеть, — проговорил Иванка.

— А тут он недалече, в Зарядьевском переулке. Боюсь, не помер ли старик. Почитай, век доживает.

Гонцы проехали мимо Знаменского монастыря и свернули в узкий, кривой переулок, густо усыпанный небольшими черными избенками мелкого приказного и ремесленного люда.