Распознавания - Уильям Томас Гэддис
— Боже правый!..
— Что с тобой случилось? спросил мистер Як раньше, чем поискал глазами причину, потому что обнаружил — впервые — его руку на своей.
Белая повозка, вся белая, с лошадьми, запряженными рваной белой сетью, с маленьким белым гробиком под белым венчающим крестом, взбиралась перед ними — Иисусе! их всегда проводят на исходе дня? Еще одна, на той ухабистой дороге к кипарисам, и за ней следовали мужчины, со шляпами в руках, и девочка на велосипеде, в зеленом платье, выписывала дурацкие петли жизни на дороге позади, и она вернется с холма раньше, чем разгрузят ящик… Словно тот ребенок… подгадал это время, чтобы умереть.
Его ладонь отпала, и мистер Як поймал его за руку. — Слушай, быстро сказал мистер Як, — вернись и дождись меня, вернись в тот бар и дождись, понимаешь?
— Ну я… тогда тебе придется дать мне денег…
— Ты на мели… потратился… у тебя совсем нет денег?
— Point d’argent, point de Suisse…[328]
— Слушай, я не хочу позволять тебе… паспорт при тебе? Мистер Як уже достал сверток бумажных денег. — Если они…
— Тут говорится, что я из Цюриха. Скорей! Я отвечу им на немецком… aber die jüngste war so schôn, dass die Sonne selber…[329] Скорей!
Процессию на холме тянули две лошади, а теперь, через город, шла телега с одной, груженная отходами с близлежащей фабрики. Провожая ее взглядом с тем же зримым интересом, что и первую, старуха ушла со своего балкона с поручнями, оставляя мужа в кресле, выставленного под солнышко, чтобы смотреть и кашлять, с куском хлеба, в ожидании. И солнце, душившее весь день, перед уходом постаралось залить небо цветом, мягким розовым глянцем, а потом пурпурным, на фоне чистой синевы — цвета, что очищал облака до их форм, а потом сдавался, на какие-то минуты находя в них цельный материал красоты, затем оставляя без света насмехаться над небом, теряя форму, теряя края, и форму, и очертания, пока уже скоро, с приходом темноты, они не исчезнут окончательно.
— Alli sе mueren[330], сказал мужчина за стойкой «Ля Илиситаны». Он поставил там стакан, поднял бутылку «Дженезиса», отвечая на вопрос голосом, а на заказ — бутылкой коньяка. — En invierno no, pero quando vicncn las hojas рог los ârboles, alii sc mueren[331].
За дверью было темно, когда бармен «Ля Илиситаны» наклонился, чтобы направить внимание своего единственного клиента на пару, поджидающую снаружи. Мистер Як стоял на самом краю тусклого столба света и манил. Позади него, в темноте, терпеливо ждала маленькая фигурка в шали; и мгновение спустя человек за стойкой провожал всю троицу взглядом без единого признака опасений и любопытства на лице.
— Возьми ее за руку, сказал на улице мистер Як. — Но осторожней. Ты же не пьян, да? Да? Хватает стульев для обезьян? Давай. Осторожней. Мы притворяемся, что это старушка, понимаешь? Только когда будем садиться на поезд, у нее совсем плохо с суставами, понимаешь? Но испанцы здесь очень почитают старушек, будто это чья-то мать, понимаешь? Так что осторожней…
Он был прав.
Кондуктор даже грозился помочь неповоротливой фигуре подняться в вагон первого класса, но мистер Як показал себя уважительным сыном, и скоро они сидели в купе в ряд. Мистер Як закрыл шторкой дверь, поскольку фигура между ними устроилась, вытянувшись в неудобную длину для своего размера, и ее никак нельзя было расслабить на подушки, — мы же не хотим что-нибудь сломать.
Луна, в последней четверти, еще не вышла на небо, дожидаясь допоздна, каждую ночь все ближе к последней минуте дня, чтобы появиться над далекими вратами еще более побитой, скособоченной и потом подняться шатко, словно бы сдерживаясь из-за стыда от появления в таком состоянии. И вот так поезд грохотал в усеянную камнями равнину во тьме. Мистер Як встал, приоткрыл дверь, только чтобы выглянуть в коридор, а потом снял стеклянный плафон и выключил свет над местом напротив них.
— Боишься, что свет повредит ее глаза?
— Нет. На случай, если кто-то войдет, чтобы не светило ей в лицо, честно ответил мистер Як. — Понимаешь? добавил он, когда вернулся на место и наклонился вперед, заботливо поправляя черную шаль, подтыкая длинные концы под вытянутые ноги. Потом выпрямился и сказал, — Вот!., пригладил черную шевелюру, прижал усы и с удовлетворением прочистил горло. От окна начал чадить «Идеал», и так они ехали, задом наперед, лицом к месту, откуда отбыли, напоминая в свете, что виднелся в дыму, усталую и не вполне респектабельную семью.
По крайней мере, кондуктор не проявил грубого любопытства, когда постучал в стеклянное окошко, отодвинул дверь и принял три билета у мистера Яка, который вскочил ему навстречу, причем с такой прытью, что вместе с ним с места стронулась и шаль, обнажая ладони, стиснутые одна поверх другой в провалившейся впадине таза, над широким разделением нижних конечностей, и голову, наклоненную чуть вперед, с не нарушенной носом поверхностью лица, с запавшими глазами, отпавшей челюстью. Но кондуктор уже ушел.
— Давай!., прикрой ее! выпалил мистер Як, закрывая дверь, но лицо, которое он увидел, было отражением в стекле. Он быстро натянул шаль на оцепенелую фигуру, сделал глубокий капюшон над кивающей головой. — Надо быть начеку, как можно так делать, продолжил он, когда перевел дух, — нельзя просто сидеть и глядеть в окно, ты… Ты пьян? Эй? Стефан? Сколько обезьян забралось наверх, пока я тебя оставил? Ты пил? Пьян?
Без ответа, безо всего от своего спутника, кроме затылка и неизменного отражения лица в стекле, мистер Як оправился от нетерпения, снова сел, повернулся к фигуре между ними. — И не подумаешь, что она только девочка, да. Минуту отрешенно смотрел на плоские колени, моргнул, потер ладони, сказал, — Вот теперь можно приниматься за настоящую работу, и откинулся на спинку.
Но ему не сиделось. Нога принялась постукивать по вибрирующему полу. — Что нам захочется вначале — вначале нам захочется найти место, чтобы на время закопать ту льняную штуку, а потом ходить и поливать, понимаешь? Потом надо связаться с тем человеком, тем египтянологом,
