Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев

Вошла горничная с подносом, на котором стоял кофейник, чашки, графинчик с ликером. Поставила на столик, мягко звякнув посудой.

– Спасибо, Глаша. – Анна дождалась, когда горничная вышла, начала наливать кофе. – Армия подняла руку на собственный народ, вот что самое ужасное.

Генерал молча прихлебывал кофе. Он уже решил, что не станет узнавать о пенсионе (да и у кого узнавать, когда арестован сам губернатор, а все присутственные места закрыты!), встревожился за старого друга, но вместе с тем почувствовал и некоторое облегчение. Он не любил и, главное, не умел просить.

– Армией начали играть говоруны. Нет, нет, благодарствую, охладел к напиткам горячительным. Я не разделял патриотических восторгов по поводу этой войны, а сейчас уверен, что она-то сыграла роковую роль в судьбе России. Кадровая армия наша, гордость и надежда отечества, погибла в первых сражениях, а остатки ее растворились в миллионах срочно мобилизованных мужиков. Мне об этом рассказывал зять, поручик Старшов. Муж Варвары, отец Мишки и, следовательно, ваш кум. Он приезжал в отпуск после ранения…

– Простите, – вдруг сказала Анна. – Бога ради, простите, что перебиваю. Я вспомнила, что один из моих раненых в бреду часто упоминает имя вашей дочери.

– Варвары?

– Татьяны. Его фамилия Минин. Федос Платонович Минин. Ранен был ночью, когда перестрелки обычно прекращались.

– Так. – Николая Ивановича бросило в жар. Он потянулся за графином, налил полный бокал и залпом выпил. – Из револьвера?

– Да. Доктор извлек пулю, я ассистировала.

– Подлец, – выдохнул генерал. – Мерзкий подлец и позер. – Он встал. – Примите извинения, дорогая Анна Павловна. Низкий поклон дядюшке, надеюсь, что с ним все обойдется. А мне пора, путь неблизкий. Когда брат на брата – только искупление. Только искупление!

И, поцеловав руку Вонвонлярской, тяжело потопал к дверям, вдруг утратив всю свою старательную молодцеватость.

Он выехал из города на ночь глядя, несмотря на просьбы Ольги отложить поездку до утра. Он никому ничего не объяснял, он хранил в себе страшную догадку, не мог расстаться с нею ни на мгновение и все время торопил возницу.

Утром они добрались до усадьбы, и генерал, велев ждать, со всей поспешностью прошел в дом. Хозяйка, радостно вскрикнув, бросилась к нему; он нежно, но как-то отстраненно поцеловал ее.

– Где Татьяна?

– В школе.

– Сейчас вернусь, душа моя. Сначала дело. Дело!

На той же коляске Николай Иванович подкатил к школе и вошел в класс.

– Татьяна, прошу.

Она тотчас же вышла за ним. И со страхом спросила:

– Случилось что-нибудь?

– Немедля отправляйся в Смоленск. В госпитале лежит Федос… Как его? Минин. Узнаешь у Анны Вонвонлярской.

– Что с ним?

– Револьверная пуля. Револьверная. Вопрос нашей чести, дочь!

Глава вторая

1

По прибытии в Петроград поручика Старшова тут же препроводили в резерв – полуохраняемое общежитие офицеров, лояльно, а в большинстве безразлично относившихся к перемене власти. Там пришлось расстаться с погонами, так как «сочувствующие» отличались от противников именно таким признаком. Заодно Леонид снял и ордена, оставив, однако, Георгиевский крест, поскольку власти против этой награды не возражали, и навсегда распрощался со званием. Все это походило на игру со взаимными негласными договоренностями: офицеров не трогали, скверно, но кормили, никакого режима не существовало, и странное общество постепенно обрастало ленцой, гробя время в бесконечных разговорах и маясь от неопределенности.

Знакомых не было, а новых знакомств Старшов завести не успел, кроме соседа по койке – пожилого прапорщика из запаса, заросшего по самые брови. А на третий день появился Анатолий Железняков.

– Клопов давишь?

Леонид промолчал.

– Ты брось его благородие изображать. Кончилось ваше благородство.

– Благородство кончиться не может.

– Да ладно тебе, – благодушно улыбнулся Анатолий. – Я баланду травлю, на флоте это любят. А новость привез: ты назначен военным руководителем красногвардейского отряда. Вот мандат, и вот тебе твой наган. Узнаешь? Дыбенко за тебя поручился. Собирайся, представлю по всей форме, чтоб косо не смотрели.

Выехали тотчас же. Ехали в трамвае: Железняков балагурил всю дорогу, Старшов помалкивал. Сказал вдруг в сердцах:

– Вот черт!

– Что?

– Бритву забыл. Дал соседу побриться, а тут ты.

– Плакала твоя бритва! – рассмеялся Анатолий.

– Подарок жены, – вздохнул Леонид.

В рабочем отряде было около семи десятков человек. Списков не заводили, бойцы к вечеру расходились по домам, но существовал штаб – прокуренная комнатушка с одним окном. Красногвардейцы смотрели с откровенной неприязнью: исключение составлял, пожалуй, только пожилой командир.

– Затырин Илья Антонович. Учи нас, товарищ военный руководитель, а то мы только орать и умеем.

– А кто Зимний брал? – недовольно крикнули из толпы. – Он, что ли? Мы брали!

– Тихо, – сказал командир. – Только тихо, ребятки.

– Помочь, что ли? – предложил Железняков. – Организуем митинг, я расскажу о текущем моменте.

– Если хочешь помочь, уезжай немедленно.

– Ну, Старшов… – Железняков сверкнул улыбкой, с некоторым удивлением покачав головой. – Уважаю.

Крепко пожал руку и вышел. А Старшов тут же повернулся к Затырину:

– Прошу построить людей.

– Дождик во дворе. Питерский, со снегом.

– Дождь службе не помеха.

Командир недовольно пожал плечами, но пошел строить своих подчиненных. Строились они долго, с криками и спорами, но, когда Леонид появился на крыльце, гомон смолк. Все смотрели на него, но смотрели недобро, а он разглядывал строй – и настроение его падало с каждой секундой. Шеренги стояли не только не по ранжиру, но изломанно, криво, кое-как. Винтовки держали кому как удобнее: кто на плече, кто за спиной, по-казачьи, а кто вообще опирался на них, будто в ногах уже не было сил. «Хлебну я с ними…» – невесело подумал он, но тут же отогнал эту мысль и коротко доложил, кто он и где воевал.

– Разрешаю задавать вопросы.

– Ух ты какой! Разрешает он нам. Происхождение?

– Из дворян. – Он опять вспомнил о бритве, очень огорчился и отвечал почти машинально.

– Белая кость, значит? А жена?

– И жена. Дочь генерала, инвалида Японской войны.

– Как относишься к новой власти?

– Если новая власть поможет нам с вами остановить разруху и вернуть России ее былую мощь, готов служить с честью.

Впервые зашумели одобрительно, кое-где Старшов подметил улыбки. Видимо, отряду нравилась его откровенность.

– Тихо! – Он поднял руку. – Я понимаю главную цель новой власти как создание боеспособных вооруженных сил, а в конечном счете – обновленной армии. Основой всякой армии является строжайшая дисциплина…

– Чего?..

– Ишь куда загинает!

– Повторяю: без дисциплины не будет никакой армии. А я хочу сделать из нашего отряда сильную боевую часть, умеющую активно наступать и стойко обороняться. Вы – волонтеры…

– Чего такое?

– Добровольцы. Вы по собственной охоте взяли оружие в руки. Может быть, я ошибаюсь?

– Да вроде нет.

– А коли так,