Распознавания - Уильям Гэддис
Стэнли хорошо ниже ватерлинии открыл свою дверь и выглянул в коридор. — Все хорошо, сказал он, — выходи.
Уже показались другие паломники, и Стэнли несколько минут назад встретил священника, тут же ему приглянувшегося, человека с пухлым лицом, который легко носил жовиальность, но мог в мгновение ока восстановить средневековую строгость, все время скрывавшуюся, понимал собеседник, в его душе. Его звали отец Мартин, и он отвечал за большое число паломников, из которого некоторых вез на грядущие церемонии канонизации в Риме, которые Стэнли тотчас понадеялся как-нибудь посетить. Они замечательно поладили за пару минут.
— Выходи… повторил он и взял ее под руку. — У тебя нет пальто? Ты не взяла никакого пальто?
Она посмотрела на него и покачала головой, с глазами невозможно большими, показалось ему, когда расширились его. Затем, словно осознав тепло ее локтя в своей руке, он взял ее холодную ладонь и повел на открытую палубу.
Она не взяла багаж, только котомку, а что в ней было, он и не представлял, кроме книги в мягкой обложке, привязанной снаружи. На ней значилось «История Барбары Убрик»{461}. На обложке была иллюстрация с подписью, «Удушение младенца». И ниже, «Почему монастыри прячутся за высокими стенами, решетчатыми окнами и запертыми дверями».
— Но… где ты это взяла?
Она посмотрела на него теми широкими глазами, мгновенно испугавшись его гнева, но без вызова, без вопроса, только с тем, что он наверняка оправдан. — Ан-сельм, ответила она; от этого он быстро отвернулся, вернул книгу на место, обложкой вниз, и замер, глядя в сторону, не выдержав печальную надежду, что на миг пронизала ее пустое лицо, и яркого удовольствия, что почти бросало вызов в ее глазах из-за того, что им предстояло разделить, ради чего он взял ее с собой.
Она почти не говорила, только когда он говорил с ней, да и то если задавал вопрос, на который она отвечала очень медленно, взвешенно и кратко. Хотя однажды выпалила, — Значит, паломникам тоже нужен паспорт? Или мне раковину надеть, и он меня узнает и будет знать впредь… Чем обезоруживала Стэнли: что она могла знать о Сантьяго-де-Компостела? или когда с тем же светом, готовым пробиться в глазах, дожидаясь только его подтверждения, она спрашивала, Правда ли мыши съели сердце святой Гертруды? — Ведь она их святая покровительница…
Сейчас же он убрал от нее руку и стоял, уставившись на огни Джерси, не в силах поверить, что это Нью-Йорк — и он его покидает; и столь же ужасно уверенный, что так и есть.
Даже сейчас имя Ансельма повергало его в замешательство, сейчас еще больше, если то, что сказали несколько вечеров назад, что сказала Анна и они приняли, если это правда: а если это правда, значит, правда и все остальное.
Одной рукой он сжал в кармане завернутый в марлю и газету зуб, как сон Ансельма, — Ты мне снился вчера ночью… Я знаю, что ты, не иначе как ты… и зуб чуть не прорвался, чтобы впиться в ладонь. В ответ вторая рефлекторно поднялась взять ее за руку — и промахнулась, хотя ее рука на поручне вовсе не двигалась: промахнулась так, что костяшки задели голую кожу и она обратила свою ожидающую отсутствующую красоту на него, с глазами неморгающими несмотря на то, что ветер нарастал и по верхним палубам налетел на них в полную силу, пока она ждала, дожидалась его вспышки гнева: и Ансельм не развеивался, был еще ярче, на полу, ritu quadrupedis, — Суккуб…
Дерзкое мгновение улыбки на ее лице спровоцировало его на, — Тебе не холодно? До его вопроса она могла быть где угодно; теперь с его подачи улыбка и тепло, если это можно было так назвать, покинули ее. Она содрогнулась, три раза или четыре, резко, словно искупая всю мелкую дрожь.
Он отвернулся, не к берегу — или где мог бы быть берег, — а вперед; и увидел только человека, склонившегося над поручнем палубой выше, человека в Честерфилде с поднятым воротником, черном хомбурге и с вытянутым лицом, которое словно опустошалось через треугольный подбородок, и — это проблеск золота, у рукава? палец?
— Не хочешь зайти?
Немного погодя он оставил ее там и, содрогнувшись от холода, спустился в каюту сам. Вверх и вниз — движение корабля становилось привычным и неизбежным для сотен людей, единственным взаимоотношением, что скрепляло их вместе.
Уже за Нарроус и в Лоуэр-Бей, за Сэнди-Хук и на глубине в десять морских саженей Стэнли осознал, что давно оставил ее на палубе, и снова поспешил вверх по лестницам и коридорам с тревогой на лице.
Ее не было там, где он ожидал. Но его уже достаточно сбила с толку незнакомая обстановка, чтобы засомневаться, тут ли он ее оставил, у поручня, и Стэнли начал звать, когда волна ударила в борт и подняла брызги, забив голос обратно ему в глотку. Он быстро развернулся и посмотрел на воду, в ужасе.
Он услышал, как она зовет его; и его лицо стало еще испуганней.
Она была палубой выше, махала ему. Он увидел ее там с огромным облегчением, наконец-то, и увидел, как стоящая рядом с ней тень повернулась и исчезла в темноте. Когда она спустилась, он не мог отругать ее за то, как она его напугала, и поэтому укорил, — Не надо туда подниматься, там Первый класс… и открыл дверь с большим трудом, чем считал необходимым.
— Там с тобой кто-то был?., ты с кем-то разговаривала?
— Только с холодным человеком.
— Ну что ж ты… будь осторожней, нельзя просто разговаривать со всеми подряд.
— Так он и сказал, когда услышал, как она поет.
— Кто?
— Холодный Человек.
Внизу лестницы, ведущей в первый класс, Стэнли увидел, как спускается отец Мартин, и отпустил ее руку. Потом так же резко взял опять, выше, где был рукав, и двинулся решительно, замедлив шаг и тем самым ее, для приветствия, представления, объяснений: но отец Мартин прошел мимо, глядя ему прямо в лицо, не говоря ни слова, без намека на узнавание, и средневековые черты его лица бледно выделялись, словно Стэнли увидел привидение.
У маяка Амброз поднялся шум. Корабль чуть не раздавил шлюпку, в
