Ал. Алтаев (М. В. Ямщикова) - Гроза на Москве

— Боже правый! — прошептала Марфа, узнав в окровавленном упавшем старике старого князя Лыкова.

Из толпы выдвинулась вперед к старику знакомая фигура; милое молодое лицо склонилось над упавшим. Князь Иван поднимал дядю слабыми руками.

Марфа откинула фату, и глаза ее встретились с глазами князя Ивана; что-то похожее на улыбку показалось на его бледном лице; глаза говорили так много!.. Опершись на плечо Власьевны, вся дрожа, она не отводила от него очей, полных слез.

— Народ московский! Хочу я показать мою милость, — раздался резкий голос царя, — да умилятся сердца всех! Дарую жизнь ста восьмидесяти холопам моим, дабы, покаявшись, помнили до конца дней своих милость мою!

Он дал список имен помилованных стоявшему рядом с ним Малюте Скуратову, и тот громко вызывал их из толпы осужденных.

У Марфы кружилась голова. Она вся превратилась в слух.

— Крепись, дитятко, крепись; авось Бог смилуется…

Но Бог не смиловался. Из уст Малюты не сорвалось имен князей Лыковых, и их погнали ближе к месту казни.

— Эх, государь! — раздался громкий голос Суботы Осетра. — Дозволь тебя яблочками мишке потешить! Уж так-то я его знатно выучил орехи щелкать: как щелкнет по башке того вон молодца, что буркалы на тебя смеет пялить, аль того старого, что как волк насупился, — только мокрое место будет…

Он указал на Лыковых. Но царю не хотелось шутить. Он досадливо махнул рукою:

— Нешто я сам не ведаю, что тебе приказать, дурак! Поостерегись малость, как бы за докучливость тебя самого не подпекли, ровно яблоко! крикнул он.

Субота безнадежно замолчал.

А осужденные подвигались все ближе к виселицам, к кострам, к крюкам; здесь Басманов, отец с сыном; там Вяземский, красивая черная борода его поседела, он едва волочил ноги; вон любимец царя Висковатый; вон друг его, казначей Фуников; все именитые люди, все сильные любимцы царя… еще, еще… вон подводят к виселицам обоих Лыковых… вот готовят петлю… Дольше нет сил смотреть…

— Ваня! — зазвенел трепетный девичий крик.

— Ишь, бабы развякались! — засмеялся царь.

— Сидели бы за прялками! — подхватил царевич. — А мне нынче таково-то любо!

Власьевна волочила под руки прочь от страшного места обезумевшую Марфу…

Глава XIII

ЦАРСКАЯ НЕВЕСТА

«…Когда к вам эта грамота наша придет, и у которых из вас будут дочери-девки, то вы бы с ними сейчас же ехали в город к нашим наместникам на смотр, а дочерей-девок у себя ни под каким видом не таили б. Кто же из вас дочь-девку утаит и к наместникам нашим не повезет, тому от меня быть в великой опале и казни. Грамоты пересылайте между собою сами, не задерживая ни часу…»

Такая царская «памятка» была разослана в 1571 году по всем городам и вотчинам России. Эта «памятка» дошла и до новгородского купца Василия Степановича Собакина, и он, помня строгий царский наказ, повез дочь к наместнику.

Царь собирался жениться в третий раз, а одновременно женить и своего старшего сына царевича Ивана.

Со дня казни князя Ивана Лыкова сильно изменилась Марфа; долго была она больна, пугалась и плакала по целым дням, а то находил на нее столбняк, не могла слышать колокольного звона, который всегда напоминал ей сигнал к казни.

Но время и молодость взяли свое; вернули краску на щеки Марфы и зажгли огнем ее потухший взгляд; только не вернули прежнего серебряного смеха, который так любил князь Иван; никогда не смеялась уже Марфа. Синие строгие очи ее казались еще ярче; поступь стала величавой: взглянул на Марфу посадник новгородский и сейчас же записал в число девиц, которых надлежало отправить к царю «для его царской радости».

Марфа не перечила: она понимала, что перечить бесполезно, что все равно ее повезут на Москву насильно, и покорилась, как покорялась теперь всему.

Со всей России более двух тысяч девушек привезли в неволю, и начались царские смотры…

Говорили, что царь устал от казней, что новый брак прольет живительный бальзам на его душу, и все ждали, кого изберет он, и молились, чтобы избрал добрую достойную супругу.

В последние годы особенно тяжело жилось на Руси. Терзали ее голод и мор; терзали казни; терзала вражда с соседями.

Король Сигизмунд стал прихварывать, и в тайной беседе вельможи польские сообщили русскому царю, что ему хотят предложить корону польскую, как христианину и сильному государю родственного славянского племени. Мысль стать польским королем крепко засела в душе Ивана.

Плохи были дела его на Западе. Он сумел поссориться со всеми соседями; с Польшей не заключал прочного мира, а довольствовался лишь короткими перемириями, затеял дружбу с юным легкомысленным владетелем Эзеля — датским принцем Магнусом, назвал его королем Ливонии, обещал в невесты дочь казненного князя Старицкого, а Магнус назвал царя своим верховным владыкою. По желанию царя Магнус взял в осаду Ревель, но, простояв под Ревелем тридцать недель, ушел ни с чем. Несколько подобных неудач заставили Магнуса вернуться на свой остров Эзель.

Но царь все еще имел виды на Ливонию… За этими призрачными мечтами он не видел опасности, которая надвигалась на Россию с юга. Девлет-Гирей, могучий хан крымский, разбил тестя царского Темрюка, взял в плен двух его сыновей и требовал грозно дани и восстановления царств Казанского с Астраханским.

После нескольких небольших стычек хан двинулся с стотысячным войском на Москву. Но едва до царя дошли слухи о приближении крымцев, вместо того, чтобы стать во главе войска для защиты отечества, он постыдно бежал.

Вельможи, ставшие защитниками столицы, мужественно встретили неприятеля; 24 мая 1571 года хан подступил к Москве и зажег предместье. Был сильный ветер, и скоро вся Москва пылала. За три часа столица почти вся выгорела; остался невредим один Кремль. Ложный слух о приближении сильного войска под началом Магнуса заставил Девлет-Гирея отступить, увозя в Крым более ста тысяч пленников.

Невесел вернулся царь в Александровскую слободу, не желая видеть развалин Москвы. Он чувствовал себя побежденным и униженным до того, что не находил в себе силы, чтобы ответить на оскорбления Девлет-Гирея, которыми тот осыпал его из Крыма, униженно молил хана о мире и даже обещал уступить ему Астрахань.

В таком подавленном настроении царь разослал грамоту по всей России о желании своем вступить в третий брак.

Проходили дни за днями. В закрытом возке возили Марфу Собакину почти ежедневно во дворец на царский смотр, а жила она в слободе с отцом в назначенном для этого царем домике. Здесь все казалось чуждым и новым; с непривычки и страха не было времени тосковать; ничто ей не напоминало старого; Москву она миновала, да если бы и заехала, не узнала бы старых мест: все сгорело в дни нашествия хана Девлет-Гирея; ничего не осталось от резных теремков двора Собакиных; ничего не осталось от густых садов и хором князей Лыковых. Равнодушная ко всему, Марфа была уверена, что не понравится царю; она считала себя уже старой и часто подумывала о келье… А жизнь говорила другое: во дворце ахали на ее красу девичью, говорили, будто царь не раз внимательно взглядывал на Марфу, а она опускала синие очи и под этим взглядом стояла ни жива ни мертва.

Уже из двух тысяч девушек царь выбрал дюжину… Отцы этих избранных получали из царской казны особое жалованье и ходили важно… Уже выбрал царь невесту для старшего сына царевича Ивана, купеческую дочку Евдокию Богдановну Сабурову, и во дворце шептали, что скоро в царицы посадят нищенку с паперти аль крестьянку кабальную.

В тусклое осеннее утро в скромный домик, где остановился Василий Степанович Собакин, приехали бояре именитые, приехали царские ближние опричники с царской грамотой. Вышла к ним с отцом Марфа в праздничном, вся в парче, жемчугах, драгоценных камнях, «как икона в окладе», отвесила им большой поклон и, точно во сне, выслушала «памятку» царскую, затейное чтение по длинному свитку с восковой печатью:

«Мы, великий государь, царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси самодержец, владимирский, московский, новгородский, царь казанский и т. д., и т. д., пожаловал новгородского купца Василия Собакина… Велением Божьим, изволи Бог мне ныне сочетаться законным браком и взять себе в супруги дочь твою, Василий, Марфу…»

Это все было, как в страшном нелепом сне. Марфу одели в дорогие наряды, присланные из дворца, стали величать царевной, усадили в возок и навсегда отправили во дворец.

Туманная была осень; дождлив был весь сентябрь.

Уже неделя, как жила во дворце Марфа Собакина. За нею ухаживали, вздыхали и охали над ее красотою; отец ее, надев боярское платье, бродил по слободе, выпятив живот, с важным видом, и едва кланялся прежним приятелям-купцам… Не смела сказать отцу Марфа, что ей легче умереть, чем стать женою царя, что еще не забыла она, от чьей руки погиб ее единственный любимый, о котором она молилась тайно со слезами по ночам…