Дмитрий Петров - Перед лицом Родины

Это подстегнуло старика.

— Ты кто такой, что допрос мне чинишь? — гаркнул он вдруг громовым голосом. — Отвяжись, собака! А не то я тебя, — шагнул он к парню, замахиваясь на него шилом.

Побелев, как стена, парень попятился к двери и вдруг, крутнувшись, с воплем выбежал из хаты во двор.

— Ай-яй!.. — орал он во все горло. — Караул! Убивают!

— Ошалел, что ли? — выходя из хаты вслед за Каверновым, пробормотала тетя Груша. — Это он, проклятый, нарошно. Не выйдет. Шилом он тя не убил бы…

— Люди добрые! — орал у ворот Кавернов. — Убить Ермаков хотел меня. Покушение!..

На крик сбегался народ. Вскоре вокруг Кавернова собралась толпа. Парень рассказывал ей, как его чуть не зарезал ножом старик Ермаков.

— Да у него и ножа-то в руках не было, — пыталась говорить тебя Груша. — А было шило. Хомут он чинил. — Но ее никто не слушал.

Из дому вышел Василий Петрович. Толпа притихла. Старик зашагал по улице, ни на кого не глядя.

Кавернов стремглав бросился к сельсовету.

— Пришьют теперь дело старику, — сочувственно говорили в толпе. Разве ж можно такое, чтоб на власть руку поднять?

— Да не поднимал он на него руку, — горячо объясняла тетя Груша. — У него ведь в руках шило было. Разве ж можно шилом человека убить?

— Так ты иди, тетя Груша, в стансовет, — посоветовал ей казак. — А то ж он там набрешет зря на Василия Петровича. А ты скажи правду.

XXI

Прибежав в стансовет, Кавернов выдыхнул:

— Старик Ермаков чуть не убил меня.

— Да ты что? — привскочил от изумления Концов. — Чуть не убил? Как же было дело? Расскажи. Да ты садись, чего дрожишь-то?

Парень сел на стул, отер рукавом пот со лба.

— Дело было так, — тяжело дыша, начал он. — Пришли мы, значит, к Ермакову. Стал я было ему говорить, чтоб он добром вывез хлеб на элеватор, а меня перебил председатель колхоза Меркулов. «Замолчи, мол, без тебя поговорю»… Ну, я поневоле замолк. Вижу, что у него с Ермаковым одна бражка… И начал тут этот Меркулов увиваться вокруг Ермакова. А потом я осерчал на Меркулова, сказал: «Брось ты свою политику»…

— Правильно, — кивнул Концов. — Я сразу приметил, что Меркулов правый уклонист.

— А потом Меркулов ушел, — продолжал парень. — Я — Ермакову: выполняй, мол, план. А он: «Хлеба нет, а сколько есть — в закромах в амбаре». Пошли мы с Федором Цыгановым да с мальчонком глянуть в амбар, а там хлеба-то почти нет. Возвернулся я к Ермакову, говорю: «Что ты обманываешь? Хлеба-то, мол, в закромах почти нет». А старик, как бешеный, схватил со стола нож да ко мне. «Убью! — кричит. — Изничтожу проклятых!..»

— Паренек, что ж ты брехню-то разводишь? — послышался за спиной Кавернова женский голос.

Все обернулись. Это была тетя Груша.

— Почему брехню? Что ты?

— Ну, конечное же дело, брехню, — горячо заговорила старуха. — У него ж в руке-то шило было, а не нож. Сам ведь небось видал, как мы вошли к Ермаковым, старик хомут чинил…

— Подожди-подожди, — оживился Концов. — А ты точно знаешь, что у него в руке был не нож, а шило?

— Могу хоть на евангелье поклясться.

— А шилом-то Ермаков взмахивался на Кавернова?

— Что верно, то верно, — упавшим голосом сказала тетя Груша. Взмахивался. Но ведь шилом разе ж можно убить человека?

— Ну, это следователь разберется, можно или нет, — заключил Концов. Преступление налицо — покушение на должностное лицо во время исполнения им своих служебных обязанностей. Это, друзья, — поднял он свой тонкий обкуренный палец вверх, — дело политическое. Кто еще свидетель?

— Более никого в хате не было, кроме его старухи, — сказал Кавернов, — да вот Щегловой.

— Ну, этого вполне достаточно, — заметил Концов. — Кулацкие штучки. Товарищ председатель, вызовите сюда милиционера, — сказал он Сидоровне. Немедленно! Арестовать надо Ермакова.

— Товарищ представитель, — заявила Анна. — Я с вами не согласная. Я всю свою жизнь прожила в станице и знаю всех тут, как на ладонке своей. Знаю и старика Ермакова. Человек он, правда, дюже вспыльчивый, но чтоб убить человека — нет, на это он неспособный. Ни за что не поверю. Да и вся целиком станица об этом скажет. Надо проверить, нельзя понапрасну человека под суд отдавать.

— Меньше разговаривай, — сурово посмотрел на нее Концов. — Пошли арестовать старика Ермакова, я тебе приказываю. Следственные органы проверят, виноват ли он или нет. Не виноват, так выпустят. Ты ж понимаешь, председатель, — как бы оправдываясь, добавил он, — ежели мы немного и перегнем — это ничего, не будут ругать. А вот недогнем, так беда…

— Ежели приказываете, — мрачно сказала Сидоровна, — то приказу я подчиняюсь… Только мнение у меня другое…

— А, — с досадой отмахнулся от нее уполномоченный. — Что мне твое мнение? Мне дорого мнение вышестоящих организаций…

Лицо Анны омрачилось, но она ничего не ответила, а только приказала секретарю стансовета, чтоб разыскали милиционера.

Через некоторое время в кабинет председателя стансовета вошел плотный, черноусый, бравый милиционер.

— Чего вызывали, товарищ председатель? — вытянулся он перед Сидоровной.

— Товарищ Котов, — сказала она, — пойди и арестуй Василия Петровича Ермакова.

— Ермакова арестовать? — изумился тот. — Это за что же?

— Покушался на жизнь члена бригады по хлебозаготовкам Кавернова, указал Концов на парня. — Иди выполняй приказание…

— Анна Сергеевна, — растерянно проговорил милиционер. — Надо бы подождать с этим делом… Я зараз был на почте. Так мне сказали, что туда только что приходил старик Ермаков, в большой растерянности он. Вызывал телеграммой сына своего Прохора Васильевича. Вскорости тот приедет… Может, подождать бы со стариком-то? Товарищ уполномоченный, вы знаете, кто у этого старика сын-то?..

— Знаем-знаем, — закивал головой Концов. — Мы не из пугливых. Все мы делаем по закону… Иди выполняй, раз тебе приказывают.

Тяжело вздыхая и сокрушенно покачивая головой, милиционер вышел из кабинета.

В тот же день Василий Петрович был арестован по обвинению в покушении на жизнь должностного лица — члена бригады по хлебозаготовкам Кавернова Александра. Его отвезли в районное отделение НКВД. Там молодой безусый следователь этому, казалось бы, пустяковому, мелкому делу придал политическую окраску. Старику припомнили здесь и его прошлую службу у белых в качестве добровольца, и сына — белогвардейского генерала.

…Не зная, что произошло, Прохор, как только получил телеграмму отца, тотчас же отправился в станицу. Прибыл он туда, когда Василия Петровича уже увезли в район. Взяв с собой обезумевшую от горя мать, он, не зайдя даже в стансовет и местную парторганизацию, не выяснив сути дела, сейчас же уехал в Ростов. Он надеялся, что следственные органы разберутся, и отец его будет освобожден.

…Уполномоченный крайкома Концов ждал тяжелого объяснения с Прохором и очень трусил. Но когда он узнал, что Прохор, не зайдя к нему, уехал в Ростов, возликовал.

— Чует собака, чье сало съела, — злорадно размахивал он своим продымленным длинным пальцем. — Чует. Я всегда прав. Всегда!

Он приказал снова созвать пленум стансовета. Когда люди собрались, Концов, зловеще потрясая пальцем, говорил:

— Понимаете ли, граждане, в станице за эти Дни произошли важные политические события. Во-первых, план хлебозаготовок мы вместе с вами выполнили на все сто процентов! На все сто! Трудно было его выполнять. Пришлось пойти на крутые меры и произвести обыск у нескольких злостных зажимщиков хлеба. Когда копнули, то оказалось, что хлеба-то у них много осталось. У Свиридова отрыли яму пудов на триста, у калмыка Адучинова в саду оказалось зарыто пятьсот пудов зерна, у Чекунова нашли четыреста пудов, у Щербаковых — двести… А что особенно обидно, у бывшего красногвардейца Силантия Дубровина, хотя и не производили обыск, но заметили, что он, как прослышал про обыск, так стал ссыпать свой хлеб в колодец. Видно, подумал, что и у него будут искать хлеб… Понимаете ли, какая жалость, в колодец. Когда его захватили за этим делом, он имел наглость заявить: «Не хочу, чтоб мой кровный хлеб, добытый моим трудом, жрали бы другие… Если, говорит, не мне, так и никому…» Вот он какой! А тож бывший красногвардеец. Злодей он! Спасибо, захватили его вовремя за этим делом, пудов десять только успел высыпать в колодезь… Ну, конечно, пришлось у него весь остальной хлеб конфисковать, а его самого предали суду. Суд воздаст ему по заслугам. И еще, товарищи, произошел один нехороший случай. Вы о нем, конечно, знаете все. Это политическое преступление… Кто он, этот Ермаков, не знаю, — кулак, подкулачник ли, в этом вышестоящие организации разберутся, в общем, он покушался на жизнь вот этого молодого комсомольца… — указал Концов на сидевшего в задних рядах Кавернова. — За что, спрашивается?.. За то, что этот молодой герой беззаветно выполнял волю вышестоящих организаций. Понятно?..