Геннадий Ананьев - Андрей Старицкий. Поздний бунт

Сотня ушла тихо-тихо. Хотя и не намеревались шляхтичи и дети боярские подъезжать на конях близко к стенам дворца, но по совету проводника копыта коней все равно наспех замотали толстым войлоком.

- Чуткое ухо за версту услышит конский топот, копыт-то целых четыре сотни, - наставлял проводник.

Ушла сотня, а дальше что? Чем заняться? Тревожное ожидание обрело полную власть. А спустя некоторое время еще все невольно стали прислушиваться, не раздастся ли выстрел из рушницы, не заговорят ли следом за первым и другие? Если произойдет это, то, стало быть, замысел бескровной мести провален.

Идет время, а тишину ничто не нарушает. Устали Молчать князья, заговорили меж собой вполголоса. И хотя с этой поляны до замка Заберезинского даже истошный крик вряд ли долетит, но так уж устроен человек, он даже не замечает, что, поддавшись настроению, ведет себя по меньшей мере смешно.

В такие минуты еще больше тянет на доверительность, на полную откровенность. На ничем не обоснованную откровенность.

Вроде бы Глинский еще не успел даже и горсти соли съесть со своим новым товарищем, а надо же - заговорил о том, в чем даже своим братьям не открывался до поры.

- Я, может, не пойду под руку Василия Ивановича.

- Тогда чего ради вся эта морока?

- Не морока, дорогой князь, а война. Для пользы России. То, что я говорил тебе о своей цели, - истинная правда. Но есть одно обстоятельство, которое может все изменить. Нет-нет, я исполню обещанное. Честь для меня выше всего. А вот когда Сигизмунд вынужден будет просить мира, позорного для себя, тогда мое будущее может пойти по иному руслу.

- Трон короля?

- Нет. Разве я похож на захватчика? Я уже тебе, князь, говорил прежде, что мог бы сразу, как вернулся в Краков со щитом, объявить себя королем. Признаюсь, не отказался бы, если предложил бы мне сейм. Но захват… Нет, на такое я не способен. Тут дело совершенно иное. Давно полюбилась мне княгиня Анастасья, супруга князя Киевского Олельковича. Давно. Теперь она - вдова. Прежде, еще при жизни короля Александра Казимировича, она давала мне надежду. Уже уговаривались об обручении. Я собирался испросить у короля Александра благословения на женитьбу и княжение в Киеве, и он, я вполне уверен, не отказал бы мне. Помешало сделать это нашествие крымцев. Когда же я, разбив их, воротился ко дворцу, король перед самым моим въездом в Краков почил в Возе. Теперь я решил без ведома Сигизмунда сесть на Киевское княжение, если согласится идти со мной под венец вдовствующая княгиня Анастасья. Послание с таким предложением я ей послал.

- Не испортит ли все дело ссора с королем? Вдруг не захочет княгиня связать свою жизнь с изменившим Польской короне?

- Отчего у тебя такое сомнение?

- Побоится второй раз остаться вдовой.

- Возможно, ты прав. Что ж, подождем, не теряя надежды.

- У тебя какая-никакая светится впереди надежда, а у меня? Только дворовые девы. Красивы они донельзя, милы, ласковы, но от них не будет продолжения рода.

- Что? Василий Иванович не велит жениться?

- Да. Всем нам, троим своим братьям, запретил обзаводиться семьями. И причина, на мой взгляд, одна: великая княгиня царица Соломония бесплодна.

- Опасается, что трон унаследует не его сын? А может, побаивается вас, братьев. Вы к престолу руки потянете. Есть в этом его запрете резон. Любой король точно так же поступил бы, впрочем, так и поступают.

Помолчали, наслаждаясь покойной ночной тишиной, каждый думал о своем. И вдруг Глинский сказал неожиданно грустно и очень твердо:

- Обещаю, если удача не отвернется от нас, пособить твоему неустройству.

И снова - тихо. Долго. Томительно долго. Ни выстрелов не слышно со стороны дворца Заберезинского, ни вестника оттуда нет. Молчат князья, каждый в душе начинает беспокоиться, но вслух временят говорить роковое слово: неудача.

Наконец услышали едва уловимый топот коня. Приближается звук быстро, с каждой минутой обретая громкость. И вот - осадил коня радостный шляхтич у шатров княжеских, возле которых они коротали ночное время, и, еще не спрыгнув с коня, крикнул:

- Полный успех!

Взметнулись князья, не тая радости. Михаил Глинский торопит принесшего радостную весть: Давай все подробно.

Завладели воротами. Заперли шляхту. Разоружили тех, кто в караулах. Панов ведут сюда. Пеше. В исподнем.

Все это называется «со всеми подробностями». Ну, да ладно. Дело сделано, чего теперь языки чесать. Спросил:

- Много ли панов?

- Тысяцкий велел сказать, что полная дюжина.

- Странно, - невольно вырвалось у Глинского, но он тут же изменил тон и продолжил уверенно-начальственно: - Спасибо за добрую весть. От меня - пять злотых. Сейчас же скачи обратно и передай наше с князем слово: до рассвета, как уговорено было раньше, никаких действий не предпринимать. Дворцом Заберезинского займемся днем, и не только дворцом, но и всеми подвластными ясновельможному поселениями. - И к князю Старицкому: - Не возражаешь, Андрей Иванович?

- Нет. Не возражаю.

Когда вестник ускакал к замку, Глинский снова проговорил недоуменно:

- Странно…

- В чем странность, князь?

- У него в гостях князья Дмитрий Жизерский, Иван Озерецкий и Андрей Лукомский. Мои друзья. Они извещали, что кроме них никого у ясновельможного нет.

- Ну и что? Приехали после присланной тебе вести.

- В том-то и дело. Неужели Заберезинский пронюхал что-либо о моих замыслах? Хорошо, что мы опередили его. Ладно, что гадать, сейчас их приведут, все и выпытаем.

Не чрезмерны ли надежды?

Захваченных панов специально вели через буреломы, оттого не так скоро предстали они перед князьями. Уже начало рассветать, когда изодранных, исцарапанных пленников вывели на поляну.

- Факелы! - повелел слугам Глинский. - И побольше!

Он желал осветить свое торжество как можно ярче. Глянуть в свете факелов, а не в робком, еще не набравшем силу рассвете в испуганные глаза своего врага, так круто изменившего его, князя, жизнь.

Увы, у Яна Заберезинского в глазах не было ни капли испуга. Обычная надменность. И такая уверенность, будто не он пленен и не над ним свершится справедливый суд, а он и есть хозяин положения.

- Ну, что, ясновельможный, раскаиваешься? - спросил Глинский пленника. - Напишешь подробно королю Сигизмунду Казимировичу, как оболгал ты меня и почему это сделал?

- Нет! Я успел послать королю гонца, и недолго тебе осталось бунтовать! Погляжу, как ты заговоришь, оказавшись в оковах! Что станешь отвечать на мои вопросы!

- Твоих вопросов не будет! - сквозь зубы процедил князь. Желваки его ожгутились. Глаза пылали гневом. Забыл он, что хотел выяснить у Заберезинского, и, повернувшись к своему стремянному, донельзя преданному князю, приказал: - Обезглавь его!

Пан Заберезинский, видимо, даже не успел осмыслить услышанного, как голова его шлепнулась на траву.

Только теперь страх обуял остальных пленников. Даже верных друзей Михаила Глинского: что, если он не учтет дружбы, избавляясь от свидетелей? А князь торжествовал.

- Для вас определю тот же путь, пакостники! Впрочем, - сделав малую паузу, обратился он к своим сторонникам, - князь Жизерский, князь Озерецкий, князь Лукомский, вы свободны. Выбор ваш: встанете под стяг чести и справедливости или разъедетесь по своим вотчинам - неволить не стану.

Князья молча встали рядом с Глинским и Андреем Старицким.

- А этих, - Михаил Глинский взял у шляхтича факел и осветил лицо каждого из пленников, внимательно в них вглядываясь, и лишь после этого закончил, - этих трусливых пакостников чтобы я больше никогда не видел. И никто не видел!

Шляхтичи понимающе выхватили сабли, но Глинский остановил их.

- Нет! Чести много. В болото их. Живыми. Пусть захлебываются грязью. Достойный конец их грязной жизни. И никаких следов после них не останется.

Когда совсем рассвело, Глинский велел построить свой отряд и детей боярских.

- Несколько дней даю полного отдыха во дворце обезглавленного Заберезинского. Все добро, вся казна - ваша добыча. Поделим по-братски. Одно запрещаю: обижать прислугу. Особенно панночек. Строго накажу ослушавшихся.

Князь Андрей вполне согласился с этим распоряжением и повторил его для своих ратников, но совсем неожиданно из строя прозвучал вопрос:

- А если по доброй воле? По желанию если?

Князья Андрей и Михаил переглянулись. Они поняли друг друга: можно пойти навстречу воинам. Андрей Иванович ответил за двоих:

- Без насильства если, чего же худого в этом? Глинский перевел и вопрос и ответ шляхтичам, лица которых осветила довольная улыбка.

Во дворце Андрею Старицкому отвели покои и опочивальню самого пана Заберезинского, и внимание Михаила Глинского гость вполне оценил. Его не обременяли никакими заботами, преподнесли в дар парадные доспехи ясновельможного, а еще более дорогие вручили для передачи царю Василию Ивановичу. Не забыли князю Андрею сообщить и о том, какая доля добычи досталась детям боярским царева полка.