Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
«Господи, до чего же он похож на Володьку, – думал Леонид. – То же словоблудие, те же чужие мысли. Только Володька Олексин болтает, но не верит, а Павел Старшов верит, хотя и болтает. Он властный и упрямый, а вот по части сомнений обделен. А попугайство без сомнений всегда почему-то выглядит глуповато…» Тут он улыбнулся, а обостренно обидчивый старший брат тотчас же замолчал. И спросил с некоторой настороженностью:
– К чему прикажешь отнести твою усмешку?
– К судьбе, – вздохнул Старшов. – Подумалось, что нас неплохо надули силы небесные, сотворив так много Лаэртов и так мало Гамлетов. Какая несправедливость!
– Оставь гаерство! – резко оборвал Павел. – Россия на краю бездны, а те, от кого зависит ее судьба…
– Я окопник. От меня зависят полторы сотни солдат.
– Россию может спасти только союз офицеров, это способна сообразить твоя окопная голова? Боевые офицеры, связанные честью и сплоченные вокруг твердого и властного вождя.
– А где же его взять, этого твердого и властного, Пашенька?
– Он есть. Лавр Георгиевич Корнилов.
– Ах Корнилов! – насмешливо подхватил Леонид. – Уж не тот ли это Корнилов, который в пятнадцатом под Перемышлем без боя сдался в плен вместе со всей своей дивизией?
– Как ты смеешь в таком тоне говорить о герое армии?
– Хватит, Павел, иначе мы рискуем рассориться, – вздохнул Старшов. – Я не политик, я ротный командир – и вот вся моя позиция. Я не знаю, чего хочет Лекарев, чего хочешь ты и подобные вам, но зато я точно знаю, чего хочет любой солдат моей роты – мира. И я хочу мира вместе с ним, со всей ротой, со всей армией…
– Понимаю, тебе надоело воевать.
– А что я еще умею делать? Нет, не обо мне речь: воевать надоело моим солдатам, и я хочу мира не для себя. Если бы кто-нибудь серьезно задумался, сколько мы пролили крови. Своей и чужой. Хотел бы когда-нибудь понять, во имя чего столько миллионов здоровых, молодых мужчин оторвали от их дел и от их жен. Ты счастливый человек, Паша, тебе все всегда ясно, а мне – ничего и никогда. Лаэрт и Гамлет в вечном поединке.
– Послушай, господин Гамлет, ты видел когда-нибудь, как топят людей? – вдруг почти шепотом спросил Павел, подавшись к бледному худому лицу младшего брата. – Живых людей хватали на улице и, раскачав, бросали с моста в Мойку. Она была еще покрыта льдом, несчастные проламывали его своими спинами, барахтались в ледяной каше, цеплялись за мерзлый гранит, и их били прикладами по головам, им топтали пальцы. А как они кричали, Леня. Ленька, не дай тебе Бог услышать, как они кричали! И как цеплялись раздробленными, окровавленными пальцами…
Павел судорожно всхлипнул, заскрипел зубами. Леонид почувствовал, как на его лицо капают теплые слезы, и испугался: он никогда не видел брата плачущим. Ему и в голову не могло прийти, что его старший брат Павел способен когда-нибудь уронить слезу.
– Паша, что ты? Паша, опомнись…
Он тряс брата за плечи, голова Павла болталась, и слезы сыпались на Леонида еще щедрее.
– Кто топил? Когда? Кого? Тебе приснилось.
– Первого марта сего года матросня топила в Мойке офицеров флота. Господи, как они кричали и как хотели жить! А им топтали сапожищами пальцы, их били по головам прикладами, и черные шинели шли на дно, на дно… «Это же пехота, братва!..» И я кричал: «Я пехота, граждане матросы. Я пехота». Думаешь, я когда-нибудь… Когда-нибудь забуду этот день и свой собственный вопль? Даже прожив тысячу лет, я не смогу забыть пушкинской Мойки, в которой топили мичманов и лейтенантов. Даже прожив тысячу лет…
Леонид торопливо налил воды из стоявшего у изголовья графина, протянул брату. Павел выпил ее залпом, поставил стакан, ладонью отер усы.
– Они перетопят нас всех, Леонид. Запомни мои слова: грядет всеобщая Мойка. – Он вдруг странно усмехнулся. – Когда меня наконец перестали раскачивать, а я понял, что спасен, и перестал униженно вопить, что я пехтура, а не офицер флота российского, знаешь, о чем я подумал? Я подумал, что речка названа так пророчески. Она – мойка, понимаешь? Мойка не потому, что в ней когда-то стирали, а потому, что в ней выстирают саму Россию. Выстирают, отобьют вальками, прополощут, отожмут и повесят. Сушиться. – Он резко поднялся, согнулся почти под прямым углом, коснулся его лба сухими губами и выпрямился. – Прощай, Леня. Желаю, от всей души желаю тебе погибнуть от пули.
– Желаю тебе остаться живым, Паша.
Павел пошел было к выходу, но остановился. Усмехнулся невесело, покачал головой:
– Чтобы повесили сушиться? Нет уж, благодарю.
Поклонился, пошел. Леонид привстал, провожая его глазами, и увидел, что у дверей палаты напряженно ждет Полина Венедиктовна Соколова. Когда Павел поравнялся с нею, она властно остановила его, торжественно перекрестила и протянула руку. А когда Старшов-старший склонился к ее руке, поцеловала его в голову, благословляя.
5
«О государь и царь мой Леонид!
Я честно исполняю обет, данный перед Богом и людьми: ты дважды папочка, папа в квадрате, если вам так больше нравится, господин учитель. Я старалась вовсю, о повелитель, и отлила твою вторую модель в варианте прекрасной половины нашего счастья (я не очень хвастаюсь? Это только от тоски. Зверею-у!.. И загрызу). Мы назвали это прелестное существо Руфиной, и Руфина Эрастовна счастлива теперь втройне.
Вот написала я, что она счастлива втройне, а моя бабская (ужас, но у тебя жена – баба, представляешь?), так моя бабская интуиция подсказывает мне, что тетушка – дай ей Бог здоровья на долгие годы! – счастлива трижды – три и еще на три, потому что влюбилась в папеньку, проигравшегося в Маньчжурии и отыгравшегося в Княжом. И я так счастлива за них!
Я страшная сплетница, да? Это ужасно, мой государь, но что же еще делать женщинам, когда мужчины воюют? Кстати, вам еще не надоело это занятие? Нам – да.
Вчера мы тихо сумерничали с Татьяшей. Как в детстве, ей-боженьки. Знаешь, почему? Потому что мы отважились немного помечтать. Но так как Ваше Величество не подозревает, как именно мечтают женщины, а описать это слово в слово означает окончательно запутать всех мужчин на свете, я прибегну к параграфам, можно? Ну, как будто мы еще не закончили в гимназии, а ты еще не блестящий офицер, а тихий народный учитель.
Итак, параграф первый:
о вас, любимые и единственные наши
