Переулок Мидак - Нагиб Махфуз

мужественностью, положением, которое он занимал в переулке, и влиянием на своих коллег. Если бы не этот скверный недостаток, ему бы не было подобного во всём мире.

Он же внемлил дьявольскому зову и желал, чтобы она поскорее закончила разговор, дабы он смог тут же отправиться к нему! Гнев в ней закипел, и она жёстко сказала:

— Сначала заходи… Почему стоишь на пороге, словно чужак?!

Кирша гневно набрал воздуха в лёгкие и пересёк порог, пройдя в коридор, и хриплым голосом спросил:

— Что всё это значит?

Закрывая дверь, она ответила:

— Присядь ненадолго… Мне не так много нужно тебе сказать…

Он подозрительно поглядел на неё. Что хочет эта женщина?… Неужели она и на этот раз встанет у него на пути? И он закричал на неё:

— А ну-ка говори, зачем ты тратишь моё время?

Она саркастически спросила:

— А куда-это ты так торопишься?

— А ты не знаешь разве?

— К чему такая спешка?

Подозрительность его возросла ещё больше, а сердце наполнилось злобой, пока он задавался вопросом, сколько ему ещё терпеть эту женщину… Его чувства к ней были неясными и противоречивыми — то он ненавидел её, то наоборот, любил. Ненависть брала верх над любовью в то время, когда греховная страсть толкала его в пропасть, и становилась ещё сильнее, когда жена обрушивалась на него вот как сейчас. В глубине души ему хотелось бы, чтобы жена была «умницей» и оставила его в покое. Удивительно, но он всегда считал, что прав он, и изумлялся тому, что она ставит ему палки в колёса без всяких оправданий!… Разве он не вправе делать то, что захочет?… И разве не обязана она слушаться и быть довольной тем, что все нужды её исполняются, а достаток в доме имеется?!.. Она сама стала одной из потребностей в его жизни: как сон, гашиш, дом со всеми его достоинствами и недостатками, и он никогда всерьёз не задумывался над тем, чтобы избавиться от неё, даже если и хотел, ведь ему ничего не мешало это сделать. Она заполняла пробел в его жизни, заботилась о нём, и в любом случае он желал, чтобы она оставалась его женой!.. Но несмотря на всё это, в порыве ярости он не мог не задаваться вопросом — до каких пор он будет выносить эту женщину?… Он закричал на неё:

— Не будь же дурой, говори, или отпусти меня сейчас же!

С презрением и гневом она спросила его:

— Неужели ты не можешь разговаривать со мной в другом тоне, получше?

Кирша зарычал:

— Теперь-то я узнал, что тебе просто нечего мне сказать, и лучше всего тебе отправляться спать, как делают все умные женщины!

— Хорошо бы и ты отправился спать, как делают все умные мужчины!

Учитель Кирша ударил рукой об руку и закричал:

— Как это я буду спать в такой час?

— А для чего ещё Аллах создал ночь?

С удивлением и яростью он отреагировал на её слова:

— Когда это я спал ночью?… Я что, больной, женщина?!

Многозначительным тоном, зная, что он сразу же поймёт, куда она клонит, она сказала:

— Покайся перед Аллахом и попроси принять твоё покаяние, пусть и с запозданием!!

Он понял, что она имеет в виду, и все его сомнения сразу же рассеялись, однако он предпочёл притвориться, что не знает, о чём она, и гневно спросил:

— А разве грех — не спать ночью, чтобы каяться об этом?

Его притворное непонимание вызвало лишь ещё больше гнева у неё:

— Покайся из-за ночи и из-за того, что происходит ночью!

Учитель Кирша злорадно ответил:

— Ты что же, хочешь, чтобы я оставил всю свою жизнь?!

Гнев одолел её окончательно, и она закричала:

— Твою жизнь?!

Он снова возразил ей отвратительным тоном:

— Да, ведь гашиш — это моя жизнь!

Из глаз её полетели искры, а расцарапанные щёки почернели от ярости:

— А как быть с другим гашишем?!

Он издевательским тоном ответил ей:

— Я разжигаю лишь один вид.

— Это меня ты разжигаешь. Почему ты больше не проводишь свои вечеринки на том же месте на крыше, что и раньше?

— А почему бы мне не проводить их там, где я хочу?.. На крыше, в доме губернатора, в полицейском участке в Гамалийе?… Тебе-то что за дело?

— Почему ты поменял место ночных посиделок?

Мужчина вскинул голову и закричал:

— О Аллах, будь свидетелем! До сих пор я был избавлен от государственных судов, зато суд у себя дома стал моим вечным уделом, — затем он снова вскинул голову и продолжал. — Наш дом словно оказался под подозрением, и всюду вокруг него снуют ищейки.

Жена снова язвительно спросила:

— А интересно, тот бесстыжий юнец тоже из числа ищеек, что выгнали тебя из твоего гнёздышка?

Ох! Намёк стал заявлением в открытую!… Лицо его, и так уже пепельно-серое, стало почти чёрным, и с явным беспокойством в голосе он спросил:

— Что за юнец?

— Тот развратник, которому ты сам подносишь чай, будто стал официантом вроде Санкара!

— В этом нет ничего плохого: владелец кафе сам обслуживает клиентов, равно как и официант, вот и всё.

Тоном издёвки и с гневной дрожью в голосе она спросила:

— Тогда почему ты не обслуживаешь, скажем, дядюшку Камила? Почему ты обслуживаешь только этого развратника?

— Мудрость диктует нам заботиться о новых клиентах!

— Так может говорить кто-угодно, но твои действия — это разврат и позор.

Он предостерегающе сделал ей знак рукой и сказал:

— Заткни свой язык, сумасшедшая!

— Все люди взрослые и ведут себя по-умному…

Он стиснул зубы, выругался и отпустил проклятие, однако она проигнорировала это и продолжала:

— Все люди взрослые и ведут себя по-умному, но ты чем старше становишься, тем меньше у тебя мозгов.

— Ты выжила из ума, женщина!… Выжила из ума,