Иван Фирсов - Спиридов был — Нептун

Ну, что же, новоявленная самодержица сделала первый шаг в нарушение «Кондиций», присвоив себе звание полковника. Верховный совет отмолчался, и Дмитрий Голицын приехал вручить ей, как императрице, ордена Андрея Первозванного и Александра Невского.

— Государи российские всегда считаются гроссмейстерами сих орденов. Верховный тайный совет весьма благоволит вашему высочеству за подписание «Кондиций» на славу себе и нашему народу, — почтительно произнес Голицын.

— Я соблаговолила подписать пункты, предложенные вами, уверена будучи в неизменном усердии и верности вашей государю и отечеству. Я постараюсь теперь склониться только к тем советам, которые бы показали, что я ищу лишь блага моего отечества и верноподданных моих. Прошу вас помогать мне в том; пусть правосудие будет предметом попечительнейшего внимания вашего и пусть мои подданные не терпят никакого угнетения. — Анна не скрывала антипатий к «Кондициям».

Прощаясь, Анна Иоанновна напомнила, что въедет в Москву только после погребения тела Петра II.

— Иначе конфузия произойдет, торжества нарушатся.

— Сия печальная церемония состоится завтра...

Разговаривая с Голицыным, Анна неприязненно, украдкой поглядывала на стоявших за его спиной «верховников». Ей уже сообщили, что часть из них, канцлер Головкин, тесть арестованного Ягужинского, и «верховник» Остерман, по верным сведениям, только и ждут случая, чтобы занять ее сторону.

«Как не хватает мне сейчас моего верного дружка Эрнста, уж он-то придумает, как разметать этих волков. Надобно немедля снарядить к нему нарочного, пускай без промедления скачет сюда. Плевать я хотела на ихние пункты».

Правда, в Митаве Анна дала слово Василию Долгорукому — ни в коем случае не брать в Москву своего возлюбленного Бирона, но сейчас решалась ее судьба, а кроме него, она никому не доверяла.

В свою очередь и «верховники» лицом к лицу впервые встретились с герцогиней Курляндской, вглядываясь в ее черты, нервозно переглядывались, пытались представить себе свою дальнейшую судьбу. Знали они о ней немногое, но этого было вполне достаточно, чтобы с тревогой смотреть в будущее. «Рослая и тучная, с лицом более мужским, чем женским, черствая по природе и еще более очерствевшая при раннем вдовстве среди дипломатических козней и придворных приключений в Курляндии, где ею помыкали как русско-прусско-польской игрушкой, она, имея уже 37 лет, привезла в Москву злой и малообразованный ум с ожесточенной жаждой запоздалых удовольствий и грубых развлечений».

На следующий день после похорон Петра II Анна въехала в белокаменную под звуки колокольного звона и раскаты пушечной стрельбы. Расположившись в царских апартаментах, она по совету воспрянувшего Остермана начала принимать посланцев от недовольных дворян.

Одним из первых к ней явился генерал-губернатор Сибири князь Черкасский во главе полутора сотен офицеров. Обласканные Анной, они отправились в Верховный совет и устами бравого генерала Чернышева объявили:

— Мы не можем лучше возблагодарить ее величество за признательную милость к народу, как возвратить ей похищенное у нее, то есть единодержавную власть, которой пользовались все ее предки.

А князь Черкасский добавил громогласно:

— Да здравствует наша самодержавная государыня Анна Иоанновна!

Голицыны и Долгорукие переглянулись.

— Пойдем присоединимся к другим, и да будет так, как предопределено святым провидением, — удручающе, шепотом проговорил Василий Лукич.

Но в присутствии Анны Черкасский неожиданно переменил сказанное:

— Надобно бы собраться генералитету, офицерам и дворянству, обговорить державное устройство и буде общим мнением представить вашему величеству на утверждение.

Смекнула Анна, что затевается спор не в ее пользу, но делать было нечего, надо было тянуть время, как советовал накануне и Остерман, и только что тайно приехавший Эрнст Бирон, тем более сегодня она узнала, что гвардейцы отказались присягать императрице и Верховному совету.

— Мы не желаем, — заявили они в один голос, — чтобы предписывали государыне законы: она должна быть такою же самодержицею, как были ее предки.

Дело решил долго остававшийся в тени, обойденный «верховниками» обиженный третий фельдмаршал, князь Иван Трубецкой. Почти двадцать лет провел он в плену у шведов после поражения у Нарвы, на полях сражения не прославился, но приглянулся Петру II, который и пожаловал его высоким чином.

Вошедшие с ним в зал офицеры, оттеснив «верховников», бросились на колени и хором заговорили:

— Государыня, мы верные рабы вашего величества, верно служили вашим предшественникам и готовы пожертвовать жизнью на службе вашему величеству; но мы не потерпим ваших злодеев. Повелите, и мы сложим к вашим ногам их головы.

Не успели офицеры закончить свою тираду, вперед выступил Трубецкой, развертывая бумагу.

— Сия нижайшая петиция, ваше величество, подписана и скреплена более чем полутора сотней дворян.

Анна заранее знала от Остермана, что Трубецкой на ее стороне, и милостиво согласилась выслушать его мнение.

— Всеподданнейше просим и всепокорно просим всемилостивейше, — высокопарно начал Трубецкой, — принять самодержавство таково, каково наши славные и достохвальные предки имели, а присланные к вашему императорскому величеству от Верховного тайного совета и подписанные вашего величества рукою пункты уничтожить.

Кончив читать, Трубецкой с поклоном передал петицию герцогине, а та наигранно спросила стоявшего рядом Василия Долгорукова:

— Как, разве пункты, которые ты мне поднес в Митаве, были составлены не по желанию всего народа?

Толпившиеся вокруг офицеры радостно завопили:

— Нет! Нет!

Анна опять обратилась к покрасневшему от смущения Долгорукому:

— Так, значит, ты мя, князь Василий Лукич, обманул?

И, не дожидаясь ответа, проговорила окружающим трон офицерам и дворянам:

— Мое постоянное намерение было управлять моими подданными мирно и справедливо, но так как я подписала известные пункты, то должна знать, согласны ли члены Верховного тайного совета, чтобы я приняла предлагаемое мне моим народом?

Стоявшие рядом «верховники» растерянно переглядывались, но находившийся ближе всех Остерман, не глядя ни на кого, в знак согласия первый развел руками и послушно склонил голову.

Ему последовал Головкин, а затем и остальные «верховники».

Довольная происходящим, Анна сообразила, что требуется завершить дела так, как советовал еще Левенвольде в Митаве.

— Изволь, князь Дмитрий Михалыч, — обратилась она к Голицыну. Ее голос окреп: — Распорядись те пункты с кондициями, что подписала я в Митаве, сей же час сюда принести.

Когда Голицын принес «Кондиции», Анна попросту порвала их, о чем в протоколе Верховного тайного совета 25 февраля 1730 года появилась краткая запись: «И те пункты ее величество при всем народе изволила, приняв, изодрать».

В зале воцарилась тишина, понурили головы «верховники», за исключением Остермана и Головкина. В противоположность им приобрела уверенность новоявленная царица и тут же милостиво «обещала править государством с кротостью и прибегать к строгим наказаниям только в крайних случаях».

Первым делом приказала немедля освободить из-под стражи Ягужинского. А чтобы унизить «верховника», фельдмаршала Василия Долгорукого, распорядилась:

— А ты, князь Василий, встречай-ка Ягужинского у дверей да здесь и вручи ему обратно кавалерию[24] да шпагу.

Так в течение месяца началась и печально закончилась первая попытка ограничить всевластие самодержавия в России и хоть в какой-то степени разорвать цепи рабской зависимости от монарха.

Сколь в унизительной форме это проявлялось, видно из последнего письма «верховников» в Митаву. Графы и князья именовали себя не иначе как «Вашего Императорского величества всеподданнейшие рабы». Не смогли, а быть может, не захотели они освободиться от ярма холопского повиновения, привычного для многих поколений их предков. Проворонили свой шанс и оставили на века своим потомкам в наследство тиранию.

Зевок московитян сразу же оценил тот же французский посланник: «Русские упустили удобный случай освободиться от своего старинного рабства лишь по собственной своей ошибке и потому, что дурно взялись за дело. Так как государыня приняла и подписала „Кондиции“, предложенные ей депутатами государственных чинов, то для сохранения их на будущее время русским оставалось только согласиться между собой о такой форме государственного правления, которая соответствовала бы желаниям и интересам мелкого дворянства. Но это-то и оказалось невозможным».

Видимо, в крови славян заложен инстинкт тупого безразличия, слепого повиновения какому-либо кумиру, хотя бы и ценой вольности.

Спустя столетие об этом едко выскажется их великий соплеменник: