Записки штурмовика - Георг Фюльборн Борн

Зовут его Густав Генке. Он здоровый, крепкий, со светлыми волосами и с военной выправкой; ему можно дать лет тридцать. Он рассказывает, что уже три года состоит в СА. Когда происходила национал-социалистская революция, он был в Баварии, а позже в Мюнхене, по приказу генерала фон Эппа, арестовывал католических министров.

У Генке очень острый язык, он дает всем прозвища. Многие даже сердятся на него за это. Решке он сразу прозвал «простоквашей», как только его увидал. Все время пристает к нему с шутками:

– Ну, чего скис? Нам, штурмовикам, полагается всегда быть веселыми. Вот скоро перестанут давать деньги, так ты совсем превратишься в уксус!

Вчера этот Генке принес «Фелькишер беобахтер» и прочел нам, что Гитлер назначил генеральный хозяйственный совет. Туда он посадил Круппа, Сименса. Тиссена, Феглера и еще около десятка промышленников и банкиров. Генке прочел это вслух и говорит:

– Молодец наш рейхсканцлер, он нашел подходящих людей, которые знают, что нужно делать. Каждый должен знать свое место. Вот, например, мы с вами годимся только для того, чтобы драться с коммунистами. Мы свое дело сделали – и хватит. Нас теперь кормят – и то хорошо, может быть и хуже. Надо быть довольным всем.

Один из наших ребят рассвирепел и налетел на Генке:

– Если ты, дурак, всем доволен, то мы будем немного поумнее. Нас так просто не выбросишь.

Генке ему в ответ:

– Ты, видно, думаешь, что национал-социалистская революция делалась для тебя и для твоего брюха? Наша программа – это для маленьких ребят. Главное – чтобы Германия стала великой державой. Гитлер думает об этом, а не обо мне и не о тебе.

– Плевать нам на это! – ответили несколько СА. – Рубашка ближе к телу, чем пиджак. Пусть всех накормят и дадут работу, а потом думают о великой державе.

В этот момент вошел Граупе, недоверчиво спросил:

– А о чем идет спор?

Генке быстро ответил:

– Я объясняю этим чудакам, что для СА на первом месте должно быть не брюхо, а слава Германии.

Граупе похлопал Генке по плечу и сказал:

– Ты, Густав, молодец, из тебя выйдет толк.

Вечером Генке подошел ко мне и спросил, почему меня выкинули из лагеря. Я ему рассказал про Люгера, Куле и нашу с Решке историю. Генке с любопытством посмотрел на меня:

– Неужели ты из-за этого потерял веру в национал-социализм?

Я ответил, что мне надоело об этом говорить.

Потом разговор зашел о расах. Я сказал, что Генке похож на настоящего германца. В ответ он мне стал говорить, что расовая теория – прекрасная вещь, но этой теорией надо умеючи пользоваться. Вот хотя бы с теми же евреями: Гитлер не только не преследует еврейских банкиров, но ведет с ними переговоры по разным вопросам, и они чувствуют себя как дома; для них закон о евреях не существует. Или в рейхсвере есть офицеры еврейского происхождения, так их тоже пальцем не тронули. Я перебил Генке и спросил:

– Ведь Гитлер обещал в первую очередь выгнать из Германии евреев-паразитов?

– Только дураки выполняют обещания, – ответил Генке и хлопнул меня по плечу. – Меньше философствуй, Шредер, будет легче жить.

Этот Генке странный человек. Он, видно, старый национал-социалист и много знает.

12 августа 1933 г.

У нас в казарме вчера обсуждалась одна очень непонятная история. Дело в том, что наш начальник фон Люкке третьего дня пригласил для какого-то разговора руководителя организационного отдела «Фронта труда» Мухова. Этого Мухова все называют радикалом (я спросил у Генке, что значит «радикал», он объяснил мне, что это тот, кто недоволен «третьей империей» и не то хочет «четвертую империю», не то вторую революцию).

Так вот, этот самый Мухов пришел к Люкке, я его проводил до двери. Через десять минут в кабинете фон Люкке раздался выстрел. Мы бросились туда, к нам навстречу выбежал фон Люкке с криком:

– Немедленно привезите доктора Парске, случилось несчастье!

Через двадцать минут я приехал с нашим врачом Парске. Фон Люкке подхватил доктора под руку и провел в кабинет. Потом нам сообщили, что фон Люкке показывал Мухову свой новый револьвер, тот его уронил и сам себя убил нечаянным выстрелом.

Вечером Генке начал нам говорить о том, как осторожно нужно обращаться с оружием. Я вспомнил об истории с Муховым, Генке подхватил мои слова и сказал:

– Вот это действительно удачный пример. Когда я зашел в комнату фон Люке, Мухов лежал вниз лицом на полу, пуля попала ему почти в самую макушку, очевидно, не иначе, как рикошетом. Потом револьвер был найден почти под ним, как будто кто-то его подсунул ему под брюхо.

– Какое там рикошетом, когда в комнате нет ни одной царапины! – перебил его один парень.

Генке продолжал:

– Потом волосы были обожжены так, как если бы револьвер выстрелил в упор. Вот как нужно быть осторожным с огнестрельным оружием, – закончил Генке.

Один из наших парней огляделся и сказал:

– Ты, Генке, ничего не смыслишь в этих делах. Если бы Мухов уронил револьвер, пуля не могла бы попасть ему так высоко в голову да еще обжечь волосы. Я вам скажу, что я думаю: фон Люкке сам застрелил Мухова.

Генке тогда удивленно спросил:

– Неужели ты думаешь, что Мухова прихлопнули за то, что он хотел выполнять национал-социалистскую программу?

– А за что же другое?

Генке тогда зажег папиросу и сказал:

– Ну, ребята, как бы то ни было, а начальство лучше знает, что оно делает. Выкурим по папиросе – это гораздо здоровее, чем чесать языком.

Да, странный парень этот Генке: он говорит все как следует, но после его слов в голову лезут разные сомнения и все делается противно. Я спросил Решке, какого он мнения о Генке. Он ответил, что он хороший парень, только слишком ядовитый. Наше начальство очень высоко ценит Генке.

Вчера к нам привезли нового арестованного коммуниста. Мы с Генке в это время стояли на часах. У коммуниста руки были в наручниках, вели его три штурмовика. Он посмотрел на Генке и, как мне показалось, слегка побледнел, потом пошел дальше. Генке равнодушно плюнул и сказал:

– Тоже пялит глаза, как будто не видел СА с карабином.

Вечером я стоял на часах в том коридоре, куда посадили этого красного. Ночью его будут допрашивать. Вдруг ко мне подошел Генке и сказал:

– Слушай, Шредер, там внизу дают папиросы, пойди получи, а я за тебя пока постою. Давай карабин.

Я сбежал вниз, но никаких папирос не выдавали. Быстро вернулся обратно и застал Генке у двери камеры, где содержался доставленный