Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев

на нее до сих пор падал кровавый отсвет ходынской трагедии. Ей не исполнилось и двух лет, когда умерла мама, а в ходынскую катастрофу она угодила в двадцать; сейчас ей было чуть более сорока, фигура осталась почти девичьей, и собственная дочь-гимназистка рядом с нею казалась не дочерью, а младшей сестрой.

– Моя Калерия. Есть еще сын Кирилл. Уже офицер и уже в окопах.

Девочка была на редкость хороша. Все они хороши в пятнадцать, но далеко не все умны, а эта светилась спокойствием завтрашней мудрости. И глазки оказались лукавыми, и спросила не без лукавства:

– Генералам ведь не говорят «дядя Коля», правда?

– Зови попросту: «Ваше превосходительство дядя Коля».

– А вы меня за это зовите Лера Викентьевна, ваше превосходительство дядя Коля.

Этим знакомством генерал был весьма доволен. Отправив Леру к кузинам Варе и Тане (Ольга еще не прибыла из своего купеческого замка), уединился с младшей сестрой.

– У тебя замечательная дочь, Надя.

– Господь вознаградил меня детьми.

Ее густо-синие глаза были абсолютно безжизненны, при всей их совершенной красоте. Казалось, что они до сих пор видят Ходынку, ощущают Ходынку и смотрят оттуда, из двадцатилетней дали, с Ходынского поля, полного криков, стонов, проклятий, крови и смерти. Николай Иванович знал, как долго, как настойчиво возила Варвара младшую сестру по врачам, клиникам и монастырям, надеясь возродить прошлую Наденьку. Но возродила форму; эта форма счастливо вышла замуж, счастливо родила прекрасных детей, но так и осталась формой. И сидела перед братом чинно, сдержанно и спокойно-холодно, как музейная статуя.

– Варя распорядилась заказать две панихиды. В Успенском соборе и в Высоком.

– Сама не пожалует?

– Варя выедет завтра. Она списалась с Федором, и они решили приехать вместе.

– Н-да, понятно. Миллионы и погоны едут первым классом, – недовольно забубнил генерал, но тут же оборвал: – Как ты чувствуешь себя, Надя?

– Я молюсь, пощусь, часто говею, и Господь не оставляет меня.

– Да, разумеется, Господь весьма заботлив. – Николай Иванович опять сердито забормотал, огорчаясь и расстраиваясь: – Ты, конечно, извини. Я солдат, и как-то не очень привык… гм… уповать.

– У каждого свой крест, брат, – тихо сказала она.

В подобных разговорах генерал промыкался весь вечер. А утром следующего дня начали прибывать остальные: Варвара Ивановна и генерал Федор Иванович с сыном Александром, подполковником Генерального штаба; степенный, белый как снег, тихо говорящий Василий Иванович и потертый, мучительно трезвый Иван Иванович. Они появились друг за другом, и Варвара Ивановна, отправив племянника к молодым кузинам, собрала всех в гостиной, распоряжаясь привычно и властно, как распоряжалась все эти сорок лет без мамы.

– Мы встретились по поводу печальному и торжественному. Панихида в Успенском соборе назначена на полдень. Затем мы пообедаем и сразу же выедем в Высокое. Именно завтра исполняется сорок лет, и весь завтрашний день мы обязаны посвятить маме. Экипажи, а также обед в ресторации Благородного собрания уже заказаны.

– Узнаю коней ретивых, – сановно усмехнулся Федор Иванович.

– Я полагал, что я хозяин, а вы мои гости, – багровея, начал генерал.

– Здесь нет ни гостей, ни хозяев! – отрезала Варвара Ивановна. – Здесь – сестры и братья. Не так ли, Василий?

– Будет так, коли умеришь гордыню свою, – тихо сказал бывший принципиальный атеист.

– Позволь, сестра, я прочту поминания. – Надежда Ивановна встала с монашеской покорностью. – Возможно, я кого-либо упустила.

Она начала читать скорбный список убиенных, погибших и умерших, коих надлежало помянуть на богослужении в Успенском соборе. Произносила каждое имя ясно и благоговейно, старательно отделяя их почтительными паузами.

– Ну что же, все на месте, – отметил Федор Иванович, когда сестра закончила перечисление. – Даже тетушку Софью Гавриловну не позабыли.

– Зато позабыли дядюшку. – Иван Иванович вскочил; руки у него дрожали, голос ломался от волнения. – В поминальном списке нет маминого родного брата Захара Тимофеевича.

– А ты вспомнил обстоятельства его гибели? – насмешливо улыбнулся сановник. – Маркитантскую повозку, наших доблестных казачков…

– Глупо! – не выдержав, повысил голос генерал. – Это глупо и низко, Федор!

– Захар никогда не был членом нашей семьи, – сказала Варвара Ивановна. – Он был всего лишь денщиком…

– Ложь! – выкрикнул Иван Иванович. – Господи, какая низость! Какая пошлая мелочность!

– Ну уж не тебе судить, – весомо перебил Федор Иванович. – А уж упрекать нас…

– Это низко! Низко! – со слезами выкрикивал Иван Иванович. – Это же мамин брат, мамин, вы, сановники и миллионщики. Вы уже забыли, что ваша мать – простая крестьянка?

– Не смей нам указывать…

– Тихо, сестра.

Василий Иванович сказал так негромко, что никто не мог понять, почему вдруг все замолчали. А бывший учитель старшего сына Льва Толстого встал с кресла и вышел из угла к столу, в центр гостиной.

– Не гневайтесь, прошу вас, – спокойно и по-прежнему очень тихо продолжал он. – Что вы пытаетесь оспорить: право на благодарственную память? Право на родственные отношения? Они существуют по Божьей воле, а не по вашему желанию – зачем же изо всех сил будить в себе то дурное, которое всегда противоестественно? Мне стыдно за вас. Мне очень стыдно пред светлой памятью нашей матери и нашего родного дяди.

Он ни разу не повысил голоса, лишь чуть подчеркнул два слова в конце. Улыбнулся покрывшемуся багровыми пятнами, вздрагивающему Ивану и сел. И все пристыженно молчали, и Николай Иванович тихо торжествовал.

– И впрямь ерунда какая-то, – вздохнул Федор Иванович. – И стыдно. Право, мне очень стыдно, простите.

– Я не права, и мне следует просить прощения у всех вас, – чеканя слова, сказала Варвара Ивановна. – Надежда, впиши в поминание Захара Тимофеевича, вечная ему память.

И широко («по-купечески», как не без ехидства определил Николай Иванович) перекрестилась.

3

На панихиде в Успенском соборе Божьей Матери Смоленской (знаменитой тем, что сопровождала русскую армию в Отечественную войну 1812 года на тернистом пути от Смоленска и на победном – от Тарутина) присутствовали генерал-губернатор и внучка известного беллетриста Анна Вонвонлярская. Последнее обстоятельство окончательно вышибло Ольгу из равновесия, она сразу же объявила себя больной, отказалась (со вздохами и слезами, естественно) от поездки в Высокое и увезла своего перестаравшегося супруга в его купеческое стойло. И как ни пыталась скрыть, а все заметили, Варе стало неуютно. Николай Иванович с досады ляпнул что-то абсолютно несоответствующее, из всех присутствующих только Василий Иванович тепло расцеловался с Олей и сердечно пожал руку Кучнову. И сказал:

– Помни только добро, а зло забывай. И тогда Божьего добра станет в мире больше, а людского зла меньше.

А Варвара Ивановна распорядилась, не удостоив взглядом:

– Отобедаешь с нами.

Отобедать предстояло в ресторации Благородного собрания; Ольга сразу же вспомнила треск разгрызаемых мужем костей (он обожал грызть мозговые кости), пришла в полное смятение и дерзко