Розмэри Сатклифф - Меч на закате

Кей спал, опершись спиной на одну из скамеек и широко раскинув вытянутые к очагу ноги в черно-малиновых штанах в клетку. Вскоре он встанет, встряхнется, как пес, так что зазвенят его яркие стеклянные браслеты и ожерелья, и неторопливо направится к Улице Женщин в нижний конец города. Если Кей спал вечером, это в большинстве случаев означало, что у него есть на ночь какие-то планы и в этих планах есть нечто более интересное, чем сон. Некоторые из ребят чинили сбрую или играли в кости; лениво, урывками, перебрасывались словами или просто смотрели в огонь, ожидая, пока Бедуир, сидящий на белой бычьей шкуре у моих ног, запоет снова. Просить у Бедуира песню или сагу было бесполезно; когда ему хотелось, он пел по собственной воле и так, что даже птицы заслушивались, а когда не хотелось, то ничто на свете не могло его к этому принудить.

Уголком глаза я заметил в тенях какое-то движение и, взглянув в ту сторону, увидел на одной из боковых лавок Голта и Левина, словно уединившихся в каком-то своем, особом мирке; они сидели, обняв друг друга за плечи, и пили пиво из одной кружки, негромко разговаривая и приглушенно смеясь. Такое случается во время кампаний, когда женщины бывают редки, и каждый командир об этом знает; но иногда, как с этими двумя, это становится частью жизни.

Бедуир заметил, куда я смотрю, и, едва слышно рассмеявшись, сказал:

— Может, это и к лучшему, что нашего доброго епископа Фелиция здесь нет и что он этого не видит. Церковь в ужасе воздела бы руки и начала бы говорить о смертном грехе.

— Смертный грех… Ну что ж, мы с церковью редко сходились во мнениях за эти шесть или сколько-то там лет. Если это приносит ребятам радость и держит их в хорошей боевой форме…

Потому что это действительно держало их в хорошей боевой форме: каждый старался быть достойным другого, дать ему повод гордиться своим другом; а я уже знавал случаи, когда любовь белокурой девушки делала жизнь слишком сладкой и лишала воли руку, держащую меч.

— Дай мне целый эскадрон таких грешников — лишь бы они были молоды — и я не стану жаловаться.

— А что будет, когда они состарятся?

— Они не состарятся, — ответил я. — Пламя горит слишком ярко.

И почувствовал печаль, которую, думаю, чувствуют время от времени все командиры, когда оглядываются вокруг и видят людей, откликающихся на их боевые трубы; печаль по юношам, которые никогда не состарятся…

Вдоль галереи послышались торопливые шаги, и в дверях появился стоявший на страже Овэйн (мы всегда выставляли легкий дозор, будь то в лагере или на зимних квартирах, особенно с тех пор, как Амброзий сообщил мне, что Хенгест собирает боевой флот в устье реки Тамезис).

— Артос, вернулся один из разведчиков и с ним еще какой-то человек. Они говорят, что им нужно немедленно поговорить с тобой.

— Иду, — отозвался я, — Бедуир, прибереги следующую песню до тех пор, пока я не вернусь, — и, встав, вышел вместе с Овэйном в осеннюю темноту галереи.

Оба посетителя ждали меня в часовне, где легионеры когда-то хранили своего Орла, алтари и казну. Мы теперь тоже держали здесь казну и списки личного состава, а в углу стоял на раскрашенном древке Алый Дракон; и именно здесь я обычно принимал всех разведчиков и посыльных, которые к нам приходили. Разведчика я знал уже давно: он был одним из охотников Гидария и в северных болотах чувствовал себя как на собственной грядке с бобами; маленький человечек, похожий на хорька, но абсолютно надежный. Второй был мне незнаком — высокий юноша с раскрашенным боевым щитом, который выдавал в нем бриганта, и золотой гривной вождя на шее (подобно моим соплеменникам в горах, народы Северных болот вернулись к старым обычаям как в одежде, так и во многом другом с тех пор, как ушли легионы). Я выслушал их сообщение, и когда они закончили, отправил их поесть и выспаться, потому что они совершенно очевидно были чересчур измотаны, чтобы составить нам компанию этим вечером. Потом я снова пошел в обеденный зал и вызвал оттуда Бедуира и Кея.

Мы вместе вернулись в часовню, и Кей, все еще зевая спросонья, пинком прикрыл за собой дверь.

— Ну? — проворчал он. — Что скажешь? Я как раз собирался пойти в город.

Кей обычно просыпался в ворчливом расположении духа.

— Долго я вас не задержу, — пообещал я. — У тебя еще останется значительная часть ночи. И пока ты будешь со своей Кордаэллой, или Лалагой, или как ее там зовут на этот раз, можешь с ней попрощаться.

Его глаза полностью раскрылись, а настроение улучшилось прямо на глазах.

— Ну-ну! Значит, вот так?

А Бедуир, который вышел прямо вместе с арфой и наблюдал за нами, прислонившись к стене, ударил по струнам, извлекая небольшой фонтанчик нот, очень похожий на восклицание.

— Вот так. Похоже, мы здесь слишком хорошо поработали для душевного спокойствия графа Хенгеста. Он пришел на помощь своему сыну — высадился на побережье к северу от Абуса и направляется к Эбуракуму.

— Значит, вот для чего он собирал боевой флот, — сказал Бедуир. И я кивнул.

Кей поддернул пояс с мечом.

— И мы теперь выступаем на север им навстречу.

— Да.

Бедуир предупредил:

— Этим летом уже поздновато  начинать новую кампанию.

— Я знаю. И сдается мне, что Хенгест тоже это знает и делает на это ставку.

Я начал расхаживать взад-вперед по небольшому помещению; четыре шага от окна до двери, четыре шага обратно — мне всегда было легче думать на ходу.

— Если мы сейчас оставим его в покое и у него будет целая зима, чтобы укрепить свои позиции, то весной с ним будет гораздо труднее справиться; к тому же всегда есть риск, что он может сделать первый ход и сам напасть на нас. У нас остается еще месяц возможной благоприятной погоды — если нам повезет. Нам придется пойти на риск, что погода может испортиться рано.

— Ну что ж, полагаю, в Эбуракуме будут девушки, — философски заметил Кей.

Бедуир вздернул свою летящую бровь, и в его голосе задрожал смех.

— Тебя устраивает любая девушка, братец Кей? Любая девушка в любом городе?

— Любая девушка, лишь бы она была теплой и податливой, — наш счастливчик повернулся ко мне. — Что скажешь, Артос?

— Как скоро мы сможем выступить?

— Через три дня, — ответили они хором, а Кей добавил:

— Это относится к Товарищам; а люди Гидария — кто может сказать?

Я смотрел на Бедуира. Его пальцы все еще лежали на струнах арфы, но она молчала. Он поднял глаза, и его взгляд встретился с моим, серьезный и задумчивый под этими странно сочетающимися бровями.

— Кто может сказать? Гидарий, полагаю. Но в душе я спрашиваю себя, а можем ли мы вообще рассчитывать на людей из Линдума.

Я тоже спрашивал себя об этом. Все последние годы на побережье мы сражались бок о бок; разношерстные отряды Гидария действовали как копейщики и конные лучники — их крепкие надежные лошадки хорошо подходили для этой цели и для разведки, хотя в атаке им не хватало веса; и мы знали друг друга настолько хорошо, насколько это вообще возможно для людей, которые вместе провели в сражениях более семи лет. Я сомневался не в них, а в самом Гидарии.

— Тут уж будь как будет, — вздохнул я. — Дай знать остальным, и принимайтесь за дело, Бедуир. Теперь мне нужно пойти поговорить с Гидарием, но через час я вернусь.

— А я? — спросил Кей; его большие пальцы были, как обычно, засунуты за пояс.

— Иди попрощайся с Лалагой. Утром можешь взять на себя двойную долю работы, чтобы уравнять счет.

Я вышел через главные ворота лагеря, слыша, как он уже начинает шевелиться и гудеть за моей спиной, и пересек улицу по направлению к старому дворцу коменданта, стоящему рядом с форумом. От реки, с прибрежных болот, на нижнюю часть города наползал горьковатый сентябрьский туман, и фонарь, который висел у входа в парадный двор Гидария, проливал желтую лужицу света на пожелтевшие тополиные листья, нанесенные ветром через порог. Было действительно опасно поздно выступать в новый поход.

Я разбудил привратника, мирно дремавшего рядом с пустым кувшином из-под пива, и сказал ему, что мне необходимо переговорить с герцогом.

Гидарий проводил  вечер по-семейному, в личных покоях с женой и дочерьми. Когда после сводящей с ума задержки меня ввели в комнату, мне показалась, что в ней очень светло от горящих свечей, очень тепло от стоящей в центре и пылающей ясным алым пламенем жаровни  и очень тесно от множества девушек.

Гидарий, который возлежал на обеденном ложе с изголовьем в форме волчьей головы и у ног которого подобающим образом сидела его жена, внешне очень походил на римлянина: его одутловатое лицо было тщательно выбрито, немногие сохранившиеся на голове волосы коротко подстрижены, маленькое тельце с заметным брюшком облачено в римскую тунику из тонкой белой шерсти; а платье его жены было перепоясано крест-накрест в классической манере, как уже почти не носили женщины, даже когда я был ребенком. Когда я видел Гидария, меня всегда удивляло, что он — после того как несколько поколений его предков были магистратами или даже губернаторами провинций — вернулся к титулу герцога, принадлежавшему им до прихода Орлов. Да, это случалось с другими людьми в разных частях Британии по мере того, как наши изначальные государства просыпались от спячки после многих лет, проведенных под властью Рима; но не с теми, кто все еще носил римские туники, клялся римскими богами и ужинал, украсив лысую голову венком из розмарина и осенних фиалок, — как это явно делал Гидарий, потому что остатки этого венка все еще висели у него над ушами.