Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
– Знаю, господа, знаю, – вздохнул его высокопревосходительство. – Но где транспорт?
– Транспорт в тюрьме, – сказал Оглоблин. – Ваши опричники хватали на Успенке всех без разбора, а ведь ломовые извозчики живут только там.
– Не могу поверить, что все виноваты, – осторожно вставил архиепископ. – Это добрые, работящие и глубоко верующие люди, что мне известно досконально. И если вы освободите их под надзор полиции, обязав прежде всего обеспокоиться санитарным состоянием города, то…
Поартачившись больше для формы, губернатор согласился, что в этом предложении имеется рациональное зерно, и тут же отдал распоряжение о передаче всех заключенных ломовиков впредь до… До чего именно – упоминать смысла не имеет, поскольку власть исполнительная никогда еще не исполняла буквально того, что предписывала ей власть законодательная, и отданный под надзор полиции ломовой извозчик Кузьма Солдатов так под надзором и жил еще лет пятнадцать, что ли, был опять схвачен и водворен в тюрьму, но уже не полицией, а властью в те времена, когда власти в городе Прославле менялись по три раза на дню.
Обрадованная успехом, делегация поторопилась откланяться, выразив его высокопревосходительству самую горячую признательность. Но не в полном составе, ибо ее вдохновитель архиепископ отец Хризостом испросил личной аудиенции. Губернатор весьма высоко ценил святого отца и почти искренне был рад «оказаться полезным», как сам же и воскликнул. Это давало отцу Хризостому повод считать беседу особо доверительной, почему он и отбросил все титулы, учтя, что в табели о рангах они проходили по одному параграфу.
– Весьма прискорбно, что в студенческих беспорядках оказалась замешанной Ольга Олексина. – Губернатор горестно и одновременно с осуждением пожевал губами. – Будучи хорошо знакомым с ее батюшкой Федором Ивановичем и глубоко чтя его, вынужден закрыть глаза. Да-да, вынужден, хотя барышня фраппирует и компрометирует. Потомственная дворянка Софья Перовская, потомственная дворянка Мария Олексина, потомственная дворянка Ольга Олексина – что все сие означает, ваше высокопреосвященство?
– Потомственный дворянин Сергей Белобрыков, – задумчиво продолжил список отец Хризостом, будто и не слыша риторического вопроса.
Он замолчал, представляя губернатору возможность самому искать аналогий между Ольгой Олексиной, на которую уже закрыли глаза, и Сергеем Белобрыковым, на которого глаз пока не закрывали. Но его высокопревосходительство молчал тоже, сердито двигая седыми бровями.
– Да! – согласился он наконец, но с чем именно согласился, осталось невыясненным.
– Со времен князя Романа Белобрыковы в каждом поколении проливали кровь за наш город и други своя, – осторожно продолжил архиепископ: он хорошо знал вспыльчивый и крайне непоследовательный нрав его высокопревосходительства. – Эта фамилия, бесспорно, достойна представлять Прославль в Белокаменной на торжественном молебствии в связи с трехсотлетием дома Романовых, и из достоверных источников знаю, что они предусмотрены в церемонии, что является большой честью для нашего города. Может быть, ваше высокопревосходительство имеет желание поручить пану Вонмерзкому сию почетную миссию?
– Нет! – решительно отрекся губернатор. – Селадон в исключительных обстоятельствах хуже либерала.
– А ведь придется селадона, – тихо сказал отец Хризостом. – Представлять государю селадона в качестве руководителя городского дворянства – обязанность тяжкая, Игнатий Иванович. И сам прискорбный факт сей может быть истолкован…
– Кем? – насторожился губернатор.
– Достоинство и истинная значимость мужей государственных стоит в прямой зависимости от количества тайных и явных врагов.
– Да-а, – протянул Игнатий Иванович. – Натворил нам бурский волонтер.
– В заблуждении. В искреннем молодом заблуждении сотворил он грех сей, ибо отважен, азартен и честен есмь. И если государю осторожно доложат о честном заблуждении благородного юноши, то смею ожидать понимания.
– А… доложат?
– Петра Петровича знают… и весьма благосклонны, – не очень вразумительно ответил архиепископ. – Но в городе вот-вот приступит к исполнению обязанностей военно-полевой суд, и тогда уже будет поздно.
– Что же делать, святой отец? – обеспокоенным шепотом осведомился губернатор. – Сергей Белобрыков проходит коноводом во всех сысках, списках и донесениях.
– Вы считаете нормальным, что благородный молодой человек стал предводителем взбунтовавшейся черни? Медицина в этом сомневается и готова взять Сергея Белобрыкова в психиатрическую лечебницу для самого беспристрастного обследования.
– Ох-хо-хо, как беспокоюсь! – вздохнул губернатор. – Надолго?
– Все имеет свой конец, – вздохнул и отец Хризостом. – И военное положение в городе Прославле тоже когда-нибудь кончится, Игнатий Иванович. И восторжествует суд, и каждому воздастся по грехам его.
Об их разговоре никто никогда не узнал: церковь и власть умели хранить свои тайны. В результате Сергей Петрович избежал участи, какая была уготована предводителю бунта (ему, впрочем, тут же нашли замену), обвинил в происшедшем отца, не поверил его честному слову и рассорился с ним навсегда. Ну, навсегда, правда, рассориться не удалось, но в этом уже не было вины Сергея Петровича.
Не успели волонтера упрятать в психиатричку, как в город понаехало множество военных, на время отодвинувших на задний план даже самого губернатора. Историки отмечают, что в городе «свирепствовал военно-полевой суд», но это не совсем точно, поскольку в нашем Прославле всегда что-то свирепствовало. То мор, то глад, то пожары, то морозы. Свирепствовали борьба идей и полная безыдейность, свирепствовали война с пьянством и само пьянство, свирепствовали холера, полиция, неурожаи, метели, временщики, ханжеская мораль… Впрочем, она свирепствует постоянно и несменяемо; я сделал это отступление, чтобы показать, какою любовью у прославчан пользовалось само словцо «свирепствовать», но в данном случае, увы, оно было уместно. Суды действительно свирепствовали, товарные составы были забиты партиями каторжан, в глухих тюремных дворах на рассвете гремели залпы, и поднадзорный ломовик Кузьма Солдатов, ежедневно до отказа нагружая телегу трупами, ежедневно с ужасом ожидал увидеть среди них своих сыновей. Но родной сын был далеко, а приемный все еще сидел в одиночке, поскольку его дело решено было прицепить к шумному процессу главарей.
Все послушные города похожи друг на друга, каждый бунтующий город имеет свою судьбу. И это не игра слов и не парафраза: если законопослушание опирается на закон, то расправа зависит от характера того, кто ее творит. А в городе Прославле расправой руководил генерал-адъютант Опричникс: человек желчный, выпученный, занятый делами настолько, что разговаривать почти разучился и все писал на бумажке. От смертных приговоров («подвергнуть через расстреляние») до указаний собственной жене («прошу быть ласковой от… часов… минут до… часов… минут»). Он с детства болел несварением идей, радостным трепетом перед начальством, убеждением в недозволенности
