Распознавания - Уильям Гэддис
Он снова повернулся к чулану, сделал шаг и вздрогнул от собственного мимолетного отражения в зеркале.
— А, но это… прости, сказала она, смеясь, обходя кровать.
— Ну я не… думаю, что это мое, сказал он, снова в замешательстве, снимая пиджак, который взял с вешалки. Его дерзкие рукава в крупную клетку доходили ему до костяшек, низ болтался на середине бедер.
— Прости, сказала Эстер и перестала смеяться. — Это… оставил кое-кто другой.
— Но здесь все такие, сказал он из чулана.
— Твои вещи здесь, в этих ящиках. Она остановила свой путь к нему, выдвинула нижний ящик. Выпрямившись, снова пришла в нетерпение. — Когда отсутствуешь так долго, как ты, начала она. Он опять надевал мятый черный пиджак, подняв его с пола. — Но здесь, сказала Эстер, доставая сложенную одежду из ящика, — здесь наверняка найдется что-нибудь получше… того.
Но он застегивал пиджак, обеими руками каждую пуговицу.
— Вот, сказала она.
Он взял у нее протянутый костюм, простой серый с диагональным плетением.
— Ну, ты наденешь?
Он положил его на кровать, в то же время проверяя пуговицы на надетом, будто боясь его потерять.
— Ты не наденешь?
— Я… я возьму с собой, и рубашку. Несколько рубашек. Затем, сделав шаг, потом другой, он оказался ближе к ней; и остановился, подняв голову, держа руки перед собой так, словно хотел сцепиться с Эстер, вот только уже отступил на пол шага, и
Она выпрямилась, держа несколько рубашек на протянутых ладонях, наклонилась к его лицу, объединяя силы с зеркалом позади нее. — Что такое?
Но когда он сделал пол шага, одно отражение удалилось, и, переведя свои зеленые глаза на нее, он оправился, на полшага, а потом еще на один пройдя вперед, так что Эстер съежилась, притиснутая к комоду, протягивая рубашки еще дальше от себя, и повторила — Что такое?
Дверь резко распахнулась. Ворвалась музыка.
— Что вы…
— Простите.
Стену раскололи ломаные формы, серая ткань в крупную клетку, смягченная светлыми волосами, зачесанными в дикий плюмаж; периферийный рисунок мгновенно восстановился, когда дверь со стуком закрылась.
— Что это было?
— Перселл.
— Нет. Ее руки лежат в его, под ровной белой массой рубашек, холодные ногти и мягкие морщинистые суставы — на его твердых ладонях.
— Музыка?
— Нет. Ее большие пальцы выставлены, ладони — подняты вверх с весом на них, ее плечи расслабляются и ладони раскрываются больше, но потом резко сжимаются, потому что опоры нет, сперва пропадает его правая рука, пропадает начисто, а потом с моментальным пароксизмом — левая.
А потом вес рубашек исчезает, и руки Эстер поднимаются уже пустыми, округлые пальцы, не сужающиеся на кончиках, растопырены.
Масса рубашек распалась на кровати, где он их бросил, и он обхватил левую ладонь правой, вены вздыбились набухшими реками, поднимаясь между огрубевших курганов костяшек и дальше рассыпаясь на детали, подчеркивая тем самым строгость пальцев.
— В ту ночь… сказала Эстер, уставившись на его руки, свои убрав, укрыв от пустоты, ладони — на бедренных костях, и круглые кончики пальцев венчали тот пологий спад, что рос над ними, пока ее большие пальцы уже не могли встретиться на талии. — В ту ночь, повторила она, поджав кончики пальцев на податливом берегу, и большие пальцы соприкоснулись. — Когда я хотела… подстричь тебе ногти? Она посмотрела ему в лицо и через силу улыбнулась, пока не сказала, — И ты… отдернулся вот так… с каждым словом улыбка отливала от ее лица, и она опустила глаза, и пустые руки легли на ее бока.
Она подождала и не услышала ответа, но увидела, как поджались его губы. — Что ты все это время делал? твердо сказала она и села на кровать.
Он отвернулся к рубашкам, которые только что бросил неровной стопкой на кровать, и начал их перекладывать в аккуратную. — Ничего, ответил машинально.
— Ничего! повторила она и выпрямилась.
— Кое-что… работал, как бы… экспериментальные вещи.
— Писал? И что тогда писал?
— Да, как бы… что-то в этом роде.
— Писал?
Он посмотрел на нее, быстро, и сразу отвел глаза на то, что делал, равняя стопку ладонями. — Если сегодня оглядеться, сказал он с усилием, — кажется, и нет ничего… что стоило бы делать.
— Ну какой тогда в этом толк?., выпалила она, — продолжать лишь для того, чтобы выяснить, что ничего не стоит делать?
— Ты выяснишь… промямлил он, — и если сможешь выяснить, то таким способом…
— Ты очень болен? спросила Эстер.
— Болен? Он взглянул на нее, бледный и удивленный.
— Все точно так же, как и было, верно. Только хуже. Она снова зачастила, поднимаясь. — Для тебя все сильнее и сильнее запутывается, разве нет. Боже, как ты только что отдернул от меня руки, будто они какие-то…
— Эстер…
— И твои комплексы вины, и все остальное, все только ухудшилось, так ведь, все. И как ты только что отдернул от меня руки, прямо как когда мы только женились, и я тебя почти не знала, и чем дольше мы были женаты, тем меньше ты… ты со мной не поговоришь? даже сейчас — не поговоришь?
— Право, Эстер, я… я пришел сюда не спорить. Он снова напоминал себя, такого, каким она его помнила, и она продолжила:
— Ты не споришь, ты говоришь такие вещи, но не споришь, ты не говоришь… со мной…
— Черт, я… Эстер, я просто пришел кое-что забрать.
— Ну так забирай! Бери! Бери!
Он принялся складывать рубашки с серым костюмом, поджав губы от звуков, что вырывались из нее.
— Потому что у тебя никого нет, да. Ты теперь один, да. Ты теперь один?
— Эстер, Боже правый… прошу…
— Невежество и желание, говорил ты мне… О, чего ты мне только не говорил, да. Все наши высшие цели бесчеловечны, говорил ты, помнишь? Я не забыла. Но раскаяние связывает нас вместе в невежестве и желании, и… и… значит, не соленые слезы, а… Она снова всхлипнула, содрогнувшись, но не сдавшись. — И что теперь, эта твоя реальность, о которой ты говорил, продолжила она тише. — Словно ты мог отрицать и не иметь ничего на замену тому, что забираешь, словно… Ах да, нуля не существует, говорил ты. Нуля не существует! А я здесь… я смотрела, как ты превращаешься в никого прямо у меня на глазах, и просто… просто поза стала жизнью, а потом ты пытался заставить негативное работать за все позитивное. И твоя семья, и твое детство, и еще твоя болезнь и учеба на священника, и… когда я за
