Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

что-то немыслимое… Он сперва почувствовал себя обкраденным, возненавидел и ее и его, но скоро это прошло. Пропади они!.. Но на Яковлева прежними глазами уже смотреть не мог. В его глазах тот свергся на эту грешную землю. И строгие взгляды уже не пугали…

Недавно в Мангиртуй провели телефонную линию, и Михаил часто звонил Яковлеву, спрашивал совета то по одному, то по другому вопросу. Иногда Дмитрий Давидович сердился:

– Кто председатель, ты или я? Решай сам, не забивай другим голову пустяками.

Но чаще всего, выслушав, коротко, не размазывая, излагал свое мнение. Больше от него ничего и не требовалось. В случае чего – я же с вами, товарищ Яковлев, советовался, вы сказали… Маленькая эта хитрость избавляла его от многих неприятностей. У соседей-бурят дела шли нельзя сказать что лучше, во всяком случае не хуже, но чуть ли не на каждом совещании Сергею Дашиевичу мылили шею.

В этот раз, возвратившись вечером с полевого стана, Михаил сразу же взялся за телефонную трубку. На работе Яковлева не оказалось. Поколебавшись, позвонил ему на квартиру. Ответила Христя.

– Здравствуй. Твой дома?

– Умывается. Подожди.

– Ты узнала меня?

– Узнала… Как живете-то?

– Кто как умеет, кто как сумеет. И кто как изловчится. – И не удержался, легонько уколол: – Но таких ловких, как ты, не осталось.

Она засмеялась:

– Почему в гости не заходишь?

– Раньше надо было звать…

– Хорошая мысля приходит опосля, – со смешком ответила она. – Сейчас передам трубку. Передай привет своей Лукерье… – Не оставила-таки без ответа его укол, чертова баба.

В трубке послышался голос Дмитрия Давыдовича:

– Слушаю…

– Я очень извиняюся…

– Давай без этого, – оборвал его Яковлев. – Что у вас?

– Доложить хотел. К посевной у нас все готово. Осталось доделать кое-какие мелочи…

– Значит, не готовы. Знаю я эти мелочи!

– Все будет как надо. Когда сев-то начнем?

– Сообщим, – видимо, Яковлев был не в духе, говорил отрывисто, недовольным голосом.

– Я тут прикинул, Дмитрий Давыдович… Думаю, в этом году сможем отсеяться первыми в районе.

– Вы уверены?

– Зря зачем буду говорить! Мы в прошлом году вторыми были. А уж нынче не подкачаем.

Яковлев долго молчал. У Михаила даже появилось опасение, не отключился ли телефон… Когда он заговорил, голос его заметно смягчился:

– Считаю, вам надо принять обязательство. Опубликуем его в газете. Это будет хорошим примером для других. Но если вы, Михаил Семенович, слова не сдержите – голову снимем!

– Не подведем, Дмитрий Давыдович. Только вы укажите, чтобы запчасти и все такое прочее для техники нам давали в первую очередь.

– Сразу торговаться!

– Так ведь без вашего указания подведут, а голову – с меня.

– Хорошо. Будет указание.

Михаил прикрыл трубку рукой, с облегчением перевел дух. Теперь все будет в порядке. При помощи этого указания он из директора не только запчасти – душу вытряхнет. Стало быть, техника простаивать не будет…

– У вас все? – спросил Яковлев.

– Все, Дмитрий Давыдович! – едва скрывая радость, сказал он.

– Я хотел бы обратить ваше внимание – еще раз! – на укрепление порядка и дисциплины. И особенно на отношение к колхозной собственности.

– Да у нас вроде бы…

– Вы слушайте! Что вроде бы? Уж не хотите ли вы сказать, что у вас все благополучно? Поскотину в прошлом году сколько времени городили – где она? На дрова растащили. Кто наказан?

– Тут такое дело… – Михаил замолчал. Что скажешь, растащили, извели на дрова поскотину. Кто таскал? Да чуть ли не все понемногу. Вышли дрова – не замерзать же. Как тут наказывать? Кого? – Словом, учтем, Дмитрий Давыдович…

– Плохо учитываете, Михаил Семенович! До того дошли, что свое с колхозным запросто путают. На молочной ферме все, кто там работает, пьют молоко вволю. На такую мелочь никто не обращает внимания. Ну, выпьет человек в день литр – велик ли урон? А вы подсчитайте, в году триста шестьдесят пять дней. Помножьте это на двадцать-тридцать человек. Видите, во что выливается эта мелочь? За такие мелочи под суд отдавать надо! И не только из-за материального ущерба. Такие действия наносят нам огромный моральный урон. Со всем этим поведем беспощадную и всестороннюю борьбу. К вам на днях приедет работник прокуратуры для разъяснительной работы…

– Почему к нам-то? – тревожась, спросил Михаил.

– Не только к вам. Я хотел предупредить вот о чем. Постарайтесь использовать его как следует. Провези его по фермам, полевым станам. Беседами надо охватить как можно больше людей.

– Понял. Сделаю.

Повесив трубку, хмыкнул. Самое время ему сейчас раскатывать с прокурорским лектором. Сколько дней промытаришься с ним? Но раз надо… А кажись, надо-таки. В самом деле, обессовестились люди. И ничего не скажи. Может быть, прокурорский работник устыдит и страху нагонит. Потом и требовать будет сподручнее. Слышали, что было говорено? Ну и не прите пупом на меня.

Работник прокуратуры оказался совсем молодым, чернявым очкариком. Язык подвешен – дай бог любому. И настырный – спасу нет. Давай ему для беседы местные примеры. Кто, когда, за какие хищения привлекался?

– Никто не привлекался. Может, раньше, а при мне – нет.

Чернявый на месте не усидел.

– Быть того не может! У вас что, сплошь бессребреники-ангелы?

– Какое там ангелы!..

– Ага! – возликовал он. – Следовательно, налицо попустительство. Ну что же, обойдемся и без ваших примеров. Только вам это хорошей службы не сослужит.

Чтобы отвязаться, сказал ему про разворованную поскотину. И зря сделал. Тряс он эту поскотину на каждой беседе. Надоел. Люди слушали молча, молча и расходились. Только на ферме разгорелся спор. И опять же из-за этой поскотины, будь она неладна. Затеяла его тетка Фетинья:

– Ты чего это, сынок, частишь-то – преступники да преступники, судить да садить. Кто преступники, кого садить наладился?

– То есть как это – кого? Тех, кто воровал.

– Ну, вот я три-четыре жердины унесла. Меня судить?

– А как вы думали? Почему закон, карая одних, должен обходить других, в данном случае вас?

– Экий ты вострячок! Ты спроси сперва, почему я, уработавшись за день до потемнения в глазах, тащусь к этой поскотине и на себе волоку эти жерди? Да потому, что печка у меня не топлена, дети не накормлены, по избе гуляет морозец.

– В этом случае надо свой, а не колхозный забор разбирать.

– Бедненький, и очки носишь, а видишь плохо. Свои-то заборы давным-давно посжигали.

– Посягательство на общественную собственность не может быть оправдано ничем.

– Да кто перед тобой оправдывается? Поди ты! Суди тех, кто нас доводит до этого!

Бабы, известно, что бараны, куда одна – туда и все. Зашумели, заговорили наперебой доярки, посыпались жалобы.

После этой беседы чернявый попер на Михаила: