Валентин Маслюков - Чет-нечет

– Хлопцы, – кивнул Подрез толпившимся у дверей холопам, – помогите мужику проветрится. – И кивнул, указывая на выход.

– Драться-то всякий может, – угрюмо сказал денщик (не настаивая, как можно было понять, особенно на этом философическом обобщении) и последовал за холопами вон, на волю.

Легко перекинувшись через скамью, Подрез уселся напротив Федьки.

– А ведомо ли тебе, человече, кто я таков буду? – спросил он, непроизвольно отворачивая голову вбок, чтобы подьячий увидел его с выгодной точки зрения.

– Нет, – сухо возразила Федька. Она тоже села.

– В таком случае мое положение предпочтительней! – заметил Подрез, не смущаясь. Он не замечал Федькиной холодности, не верил то есть, что отчуждение это будет сколько-нибудь длительным и стойким, раз только произойдет настоящее знакомство. – Я знаю о тебе подноготную!

– Вот как? – вынуждена была удивиться Федька.

– Что прошлое, что будущее. – Он нагнулся, заглядывая Федьке в глаза снизу, под тяжелые темные ресницы, словно бы так, снизу, открывалось ему нечто сокрытое. – Чувственное зрение позволяет мне прозреть и будущее твое, Феденька, ссыльный посольский подьячий.

– Надеюсь, лишь весьма отдаленное, – пробормотала Федька, не выказывая желания заглядывать в книгу судеб.

Скромность юноши произвела на Подреза благоприятное впечатление, он поощрительно ухмыльнулся.

– Угадываю три твои желания. Три на выбор. Не сходя с места.

– Не уверен, что наберется столько, – хмыкнула Федька.

– Наберется! – уверенно пообещал Подрез и подвинул на поясе сумку. – Первое желание – деньги! – Извлек перевязанный кожаный кошелек и поймал ускользающую Федькину пясть. – Деньги, – повторил он, складывая ее длинные пальцы вокруг мешочка с серебром. – Второе, опять же, – деньги! И третье, разумеется, – деньги! Увы, я могу удовлетворить лишь одно из трех твоих желаний.

– Ничем не заслужил, – возразила Федька. Оставшись на свободе, рука ее разжалась, кошелек тяжело шмякнулся на стол.

Тихо было в приказной избе. Гудели мухи, с улицы доносились голоса Подрезовых холопов.

– Заслужишь, – сказал Подрез, упираясь взглядом провидца. Но Федька смотрела безмятежно, и Подрез после некоторой заминки ощутил потребность прибегнуть на сей раз к околичностям.

– Что верно, то верно, Феденька: дубье кругом, одно дубье! Потому понимающего человека издалека и видно… Московскую науку издалека видать! – Кончиком указательного пальца, не переставая действовать и языком, подвинул кошелек к Федьке. – Тут ведь, Феденька, как ты заметил, не успеешь руку в карман сунуть, как уж тянутся брать. Право скучно! Деньги ведь… тут ведь с подходцем надо, чтобы и так, и эдак, и туда-сюда, да чтоб с ужимочкой, а потом ах! – трахнул ладонью по столу. – Ах – и нету. Нету и никогда не было. Всё, молчок. Ладно, Феденька, бери так. Задарма бери, ничего не надо. Приходи играть только, на двор ко мне играть приходи – я у тебя их к чертям собачьим обратно выиграю! Чтобы совесть тебя зря не мучила. Потому что я, Феденька, да будет тебе известно, Дмитрий Подрез-Плещеев! Плещеев я. Ссыльный патриарший стольник. Род-то Плещеевых знаешь? Сила! – Подрез показал кулак, и Федька волей-неволей вынуждена была отстраниться.

– Ну да, пора было бы уж догадаться, – кивнула она, не поддаваясь Подрезову обаянию. – Я ведь прошлое читаю. Насчет будущего не возьмусь, а прошлое читаю, как с листа бумаги. И вычитал я там, в прошлом, Дима, что ты воровской своей женке Ульянке велел отравить мужа. Ефима Телепнева.

– Хо-хо! – издал он трубный носовой звук, но дальше, за боевым призывом этим ничего не последовало. Подрез поерзал на скамье и отстранился в свою очередь, как бы желая обозреть Федьку наново.

Она молчала, подтверждая тем самым сказанное.

– Смело! – проговорил наконец Подрез. – Отважный ты хлопец, Феденька. Не зря тебя к Васькиному извету приставили. Начитался врак-то, а? Что? Начитался?

Упираясь кончиками ногтей, словно брезгуя и коснуться, Федька подвинула от себя кошелек.

– Она, Ульянка, курва твоя, и отравила. Положила сулемы в уху из белорыбицы. И тому полгорода свидетелей.

– Что же они все рядом стояли, когда она сыпала? – глумливо спросил Подрез.

– Выходит так. Если она полгорода обошла, советуясь травить ей мужа или не травить.

– Да? – осведомился Подрез. – И что же мудрецы эти ей присоветовали?

– Советовали не травить. Подруга ее, Марфутка что ли, и пономарь…

– Васька Родионов, – подсказал Подрез, – старый дурак.

– …Тоже травить не велел. И отец ее духовный Семен Христом-богом заклинал.

– А я, выходит, велел, она и отравила. Так что ли?

– Ефим-то Телепнев, Ульянкин муж, поел рыбки и умер. Вышел на двор под поветь к коновязи – тут его и скорчило. Только к стене прислонился – и все.

– Враки!

– Что враки? Умер или не умер?

– К черту Ульянку! Она, сука, за то в преисподней гореть будет. Я говорю: враки! Какого дьявола ты мне вонючие эти враки под нос суешь?! – рассвирепел Подрез. – Ты кто такой? Кто ты такой? – закричал он, вскакивая и перегибаясь через стол.

– Ссыльный посольский подьячий Федор Иванов сын Малыгин, – отвечала Федька.

Раздувая трепетные крылья ноздрей, Подрез смотрел испепеляющим взглядом… Но образумился. Помолчав, заставил себя вспомнить прежний язвительный, свысока, но как бы необязательный разговор.

– А если ссыльный, и если подьячий, и за воровство тебя сюда сослали, то какого черта?.. Какого черта! За измену тебя сослали, ты государевы тайны немцам продавал! Истинно сказано в Писании: блюдитеся от псов!

Выходит, Подрез хорошо был осведомлен о Федькином и Федькиного брата совместном прошлом. Мудрено ли, впрочем, когда столько народу подслушивало вчера разговор с Патрикеевым!

– Дай сюда челобитную воеводы, у тебя извет, – примирительно сказал Подрез, совершенно уже собой владея, и взгромоздился бедром на стол – каковая непринужденность (опираясь одной рукой о столешницу, ссыльный представитель рода Плещеевых доверительно склонился к собеседнику) – каковая непринужденность свидетельствовала, надо полагать, о готовности незамедлительно, с обычной для Подреза стремительностью предать забвению прошлые и будущие недоразумения.

Федька молчала, опустив глаза.

– Ну, давай-давай – не красная девица! – свойски толкнул ее в плечо Подрез. И когда Федька не ответила и на это (если не считать ответом, отрицательное движение головой), он сказал: – Могу я знать, в чем меня обвиняют?!

– Можешь. Составлю для тебя список слово в слово.

– Сейчас давай.

– А сейчас нет.

Дернув подбородком, Подрез выпустил сквозь зубы воздух и долго сидел потом, согнув дугой рукоять плети.

– И в списке будут имена челобитчиков? И кого князь Василий приписал мне щедрой рукой в сотоварищи?

– И тех, и других, – подтвердила Федька.

– Хорошо. Мы друг друга поняли, – сказал Подрез, распуская плеть. – Деньги твои.

– Я за переписку гривну беру.

– Ничего. Остальное плата за беспокойство. Сделаешь список – воевода тебе этого не забудет.

– Если узнает.

– Если узнает, – согласился Подрез. Он по-прежнему сидел на столе и поигрывал гибким концом плети. – Вот какое дело, – продолжал он затем, – я людей по запаху чую. От кого чем смердит. А к тебе принюхаться надо. Не поймешь что. Запах какой-то… пряный что ли… – Подрез и в самом деле повел носом, посунувшись ближе. – Что-то собачье, Феденька, не пойму что… Покумекать надо. Мы ведь с тобой, Феденька, не раз еще обнюхаемся. Сколько ни петляй, а все ведь ко мне придешь. Не хочешь играть – девка есть. Свеженькая девка, ой, свежая – тебе в пару будет. Недавно я ее у казаков, что с-под Азова пришли, купил. Козочка пугливая. Козочкой от нее пахнет. Зинка-татарка. И кольцо в носу. Родители ей в Ногаях, видишь, поставили кольцо, потому как ихнему, ногайскому, богу посвятили. Чтобы бог-то ее за кольцо водил. Ну а я тебе отдам –роРРРРр место всевышнего заступишь. Хочешь за кольцо держись, хочешь – за что другое.

Подрез наблюдал за Федькой с нарастающим любопытством: она краснела! А он ерзал от этого в восхищении и только что не потягивал носом, исследуя будящий воображение запах.

– Зарок дал, – глухо возразила Федька, едва владея голосом, – не играть.

– Да разве я тебе играть звал? Играть – это уж как бог на душу положит. А татарка твоя. Отмою вот хорошенько, да под замок. Пока не придешь.

Заливаясь мучительной, до корней волос краской, Федька отрицательно помотала головой.

– Нет, решено, – посмеивался, заглядывая ей в лицо, Подрез, – я Зинку на цепь посажу, аки змий мучить буду – пока прекрасный витязь ей цепи не раскует и пояс не развяжет!

Было это нелепо, невыносимо, но Федька, попавшись на каком-то не подвластном разуму чувстве, не могла с собой справиться. Костенеющим от неловкости и досады движением она потрогала лоб, чтобы спрятать глаза, но Подрез не отпускал, забавляясь ее мучениями.