Николай Задонский - Смутная пора

Гетман качнул головой, опять прослезился. Андрий не выдержал. Вскочил, подбежал к дяде, припал к его руке горячими губами:

– Прости… Прости, дядя… Я верю… Я буду служить тебе.

Мазепа прижал племянника к груди, ласково погладил мягкие русые волосы.

– Я не открыл тебе всего, Андрий, – тихо, почти шепотом, произнес он. – Я знаю, ты будешь служить нашему делу верно, и поэтому не хочу требовать от тебя присяги…

– О, клянусь! Клянусь, дядя! До последней капли крови я хочу защищать нашу вольность, – пылко воскликнул Войнаровский.

– Я получил верные известия, – продолжал гетман. – Король Карл скоро войдет сюда и признает нашу независимость. Мы не будем служить ни шведам, ни москалям, ни полякам… Но сейчас не время объявлять эту тайну… Надо убедить царя в нашей верности. Он требует опять пять тысяч казаков… Если б ты принял начальство, ты мог бы разумно уберечь казаков от погибели, а когда будет нужно, привести войско обратно…

– Ваши указы для меня закон, дядя… Отныне сабля Войнаровского принадлежит тебе…

Андрий ушел. Мазепа презрительно посмотрел ему вслед и плюнул:

– Вольность… Сабля Войнаровского… Вот дурень!

II

Мотря по-прежнему находилась за крепкими стенами монастыря. Гетман несколько раз посылал ей подарки и письма. Девушка, уверенная в нем, терпеливо ждала.

Кочубеиха, по-своему любившая Мотрю, скучала без нее. Она стала приветлива к попам и странникам, часто ходила в церковь, заказывала акафисты, молила бога, чтобы он образумил девку.

Но, приехав в монастырь проведать дочку, она убедилась, что молитвы ее до бога не дошли.

Мотря, жившая у тетки-игуменьи, встретила мать равнодушно.

– Ты что ж, век, что ли, в монастыре сидеть будешь? – спросила Кочубеиха.

– Нет, век сидеть не буду, – загадочно ответила Мотря.

– Вот и поедем-ка со мной, – предложила мать. – А то мне одной дома неуправно…

Мотря только головой покачала:

– Мне, мамо, здесь хорошо… Подожду..

– Да чего ждать-то? – вспылила Кочубеиха. – Жди не жди – гетманшей не будешь…

У Мотри зарделись щеки. Она бросила на мать недобрый взгляд и тихо, сдерживая себя, ответила:

– Я, мамо, буду не гетманшей…

– А кем? Невестой христовой, что ли?

– Может, и невестой… Что бог пошлет…

Кочубеиха поняла, что дочь продолжает любить старого гетмана и на что-то еще надеется. Но настаивать на своем не решилась. Уехала одна.

«Околдовал, проклятый, не иначе. Недаром люди говорят, что и мать его чаровницей была», – думала Любовь Федоровна.

Вспомнила она свой грех незамоленный, те далекие и сладкие ночи, когда сама, словно безумная, бегала в замок. Вспоминала, как долго и упорно боролась потом с собой… Стояло перед глазами ужасное сватовство и бегство Мотри… И лютая злоба против гетмана с новой силой наполнила ее душу…

– Господи, покарай его, – шептала она и чувствовала, что не будет ей покоя до тех пор, пока не обрушится карающая десница божия на голову ненавистного человека.

Все чаще видели теперь Любовь Федоровну в церкви, все реже слышали ее голос. Скупа она на слова стала. И с лица изменилась. Пожелтела, высохла.

– Уж ты не больна ли, жинка? – встревоженно спросил ее как-то Василий Леонтьевич. – Может, за лекарем послать?

– Единый у нас лекарь – бог всемогущий, – сурово ответила Кочубеиха. – Ты не обо мне, а о деле помышляй.

– О каком деле? – удивился судья.

– О государевом… Отписал бы в приказ, какие речи гетман старши?нам держал…

– Писал, жинка, писал, – вздохнул Кочубей, – только веры там нет писаниям моим… Видно, есть там некто, гетману радеющий…

– Самому государю пошли… Всем нам ведомо, что гетман из шляхетской породы и не иначе как измену замышляет… Помнишь, как он однажды у нас Брюховецкого и Выговского за измену хвалил?

– Ох, помню… Да опасаюсь, веры не дадут.

– С надежным человеком пошли…

– Боюсь беду на себя накликать, – продолжал возражать судья. – Многие уже доносы на гетмана посылали, да под кнут попадали… Кабы еще знаки явные измены имелись, а то догадки одни…

– Пиши, Леонтьич, пиши… Государь разберется… Вспомни горе наше… Бесчестие… Муку мою вспомни, – словно в горячке, шептала Кочубеиха.

– Опасаюсь, жинка, ох, опасаюсь…

– Бог заступник наш, Леонтьич… Пиши!

Вскоре после этого, в один из воскресных дней, зашли к Кочубеям монахи Севского монастыря Никанор и Трефилий, возвращавшиеся с богомолья из Киева. Монахи наслышались, что Кочубеиха ласкова до богомольцев и странного люда, пришли за милостыней.

И действительно, встретила их Любовь Федоровна радушно, накормила, одарила деньгами и полотном, оставила ночевать.

Вышел к монахам и Василий Леонтьевич. Узнал, что за люди, от себя тоже денег дал.

А наутро кочубеевский челядник пригласил старшего монаха Никанора к пану судье в сад.

Примыкавший к раскидистым хоромам сад был огромен и тенист. Василий Леонтьевич с ранней весны устанавливал здесь шатер, жил в нем до поздней осени.

Кочубей и его жена, приветливо встретив и угостив Никанора, подвели его к образу, висевшему при Входе в шатер. Все стали на колени, помолились. Василий Леонтьевич сказал:

– Хотим мы говорить с тобой тайное… Можно ли тебе верить, не пронесешь ли кому?

Монах перекрестился:

– О чем будете говорить – никому не поведаю…

Тут Кочубеиха не сдержалась, принялась бранить гетмана:

– Беззаконник он, вор и блудодей…

Рассказала она, как гетман крестницу свою околдовал, как народ грабит и старши?ну смущает… А Василий Леонтьевич добавил:

– Гетман Иван Степанович Мазепа замыслил великому государю изменить, отложиться к ляхам и московскому государству учинить великую пакость: пленить Украину и государевы города…

– А какие города? – полюбопытствовал монах.

– Об этом я скажу после, кому надо, – ответил Кочубей, – а ты ступай в Москву, донеси, чтобы гетмана поскорей захватили в Киеве, а меня уберегли от его притеснений и мести…

Никанор, получив на дорогу семь золотых, ушел. Через несколько дней он давал показания в Преображенском приказе.

Начальник этого приказа князь Федор Юрьевич Рамодановский славился своей жестокостью и неподкупностью. Он давно имел в подозрении гетмана, о чем не раз намекал государю.

Однако, сняв показания с монаха, Рамодановский вынужден был отказаться от дальнейшего следствия. Чувствуя неприязнь князя, Мазепа давно уже добился царского указа, чтобы все дела, касавшиеся Украины и гетмана, велись Посольским приказом. Сидевшие там Головкин и Шафиров и этому доносу Кочубея, как и всем предыдущим, не дали веры.

Монаха задержали, а показания его крепко застряли в столе Шафирова, который даже не счел нужным доложить о них государю.

Гетмана же тайно о доносе известили…

И тут только в полной мере понял писарь Орлик значение некогда сказанных Мазепой таинственных слов: «Поживешь – поймешь».

Орлик, следивший за Кочубеем, неоднократно предупреждал гетмана о враждебности судьи. Он считал, что связь с Мотрей приносит большой ущерб пану гетману, так как любовь эта заставляет смотреть сквозь пальцы на деятельность Кочубея и по-прежнему держать его в приближении.

Хитрый писарь не догадывался о тонкой, иезуитской политике Мазепы.

Иван Степанович понимал, что смещение с должности Кочубея, имевшего большие связи с казацкой старши?ной, могло повлечь за собой крупные неприятности. Кроме того, было и другое, более сложное препятствие. Кочубея знали в Москве как преданного, хотя и недалекого человека. Больше всего опасаясь неизвестных доносчиков, гетман сам постоянно расхваливал генерального судью и добился того, что именно Кочубею был поручен «тайный присмотр» за ним.

Смещение человека, верность которого он сам не раз подтверждал, могло показаться подозрительным и при наличии постоянных мелких доносов, поступавших со всех сторон на гетмана, вызвать со стороны Москвы настоящий «тайный присмотр».

Пока между Мазепой и Кочубеем существовала дружба, гетман мог быть спокоен. Сватая Мотрю, он в глубине души надеялся на укрепление дружбы, на то, что со временем убедит Кочубея примкнуть к нему.

Однако неудачное сватовство обострило отношения, и это заставило гетмана применить другой, заранее продуманный способ. Он нарочно говорил при Кочубее слова двойного значения и, зная, что судья сообщит о них в Посольский приказ, немедленно отправлял туда свои объяснительные письма. Он «делал врага смешным», как советовали отцы иезуиты.

В этом, сама не ведая того, помогала ему Мотря.

Гетман любил крестницу, но его разум не находился в подчинении у чувства. Он уже давно никому не давал своей арфы.

И так «премудро» было устроено сердце его, что совмещало оно одновременно и любовь и подлость.

Мазепа представил Шафирову историю своей любви к Мотре в смешном виде. Не пощадив чести девушки, он выставил Кочубея «обиженным дураком», помышляющим лишь о мести за потерянную невинность дочери.