Иван Фирсов - Головнин. Дважды плененный

Румянцев, видимо утомленный качкой, равнодушно махнул рукой:

— Бог с ней, с салютацией, всё, капитан, поскорей до пристани доберемся…

В шведской столице русского посла приняли настороженно. После убийства короля Густава III престол номинально занял его малолетний сын, но правил страной регент, герцог Зюдерманландский. Знатная верхушка тяготела к республиканской Франции, поэтому отношения с Россией были натянутыми, и русского посланника встретили холодно…

Но так или иначе, Румянцев всячески способствовал удобству в содержании «Анны-Маргариты» и ее экипажа в Стокгольме.

— Сего от графа не отнимешь, пожалуй, мы в Ревеле на таких-то хлебах не жили, — отзывался о графе Креницын.

Вечерами, естественно, заходили разговоры о флотской жизни, вспоминались разные случаи Креницыным. Особенно возносил командир «Анну-Маргариту». Два года назад в Архангельске он спускал транспорт на воду. Принимал участие в его достройке. Потом привел из Архангельска в Кронштадт.

— Нет на нашей эскадре лучше судна, чем «Аннушка», — нахваливал он транспорт, — в море-то равных ему нет.

Головнин прислушивался, но обычно не соглашался.

— Не скажи, Дмитрий Данилыч, куда нашей «Аннушке» тягаться, к примеру, с фрегатом или катером. Они ее обчешут завсегда и будут с кормы фигу показывать.

Командир обычно краснел, но не сдавался.

— По свежему норд-весту да умеренной волне я согласный, мне тягаться с корабликами да фрегатами несподручно. Но ежели в открытом море или океане, не дай Бог, шторм прихватит, то эти самые кораблики паруса все подберут да ванькой-встанькой валяться станут. Моя же «Аннушка» паруса лишь зарифлит и взойдет на волну, хоть бы што, хода-то не потеряет.

— В чем суть-то? — интересовался Головнин.

— Вся загвоздка, Василий Михайлович, в корабельной архитектуре. Военное судно должно быть скороходно, для того и корпус у него узкий, но длиннота больше и мачты высокие, парусов штоб разместить поболее, ветра забрать с высоты.

Креницын сделал паузу, ухмыльнулся, хитровато прищурился.

— Другое дело транспорт. Ему шибко бегать не надобно, в бой не ввязываться. Генерально, штоб к бою вовремя все доставить на корабли, припасы воинские, солдат куда для десанта или провизию. Надобно ему всюду пройти без опаски. Потому и корпус у него пошире, обводы круглей, — Креницын засмеялся, — как у бабы приличной, и мачты у него пониже, но крепкие…

Беседы иногда затягивались, а однажды приняли неожиданный поворот. Как обычно расхваливая качества «Анны-Маргариты», Креницын проговорил:

— А ежели, к примеру, в дальний вояж, быть может, кругом света, так наша «Аннушка» хоть куда. Токмо она и годная.

— Ты-то почему предполагаешь? — спросил Головнин. Командир помолчал, вспоминая о чем-то, и спросил:

— Слыхал ли ты про знатного аглицкого капитана Кука?

— Кто же его не знает.

— Так тот капитан на угольщиках вокруг света обошел. Суденышки такие, которые в Англии перевозкой угля занимаются.

— Ты-то откуда ведаешь? — недоверчиво спросил Головнин.

— Мне его соплаватель сказывал, Тревенен Яков Иванович, царство ему небесное, — перекрестился Креницын.

Головнин отодвинул подстаканник, от неожиданности подался вперед. «Как же так, почитай год, как с Креницыным плаваю, а до сих пор не ведал, что он был знаком с Тревененом?»

То, что в экспедицию Кук отправлялся на «угольщиках», Головнин знал. Весной прошлого года в Копенгагене купил в лавке сочинения о плаваниях Кука на английском языке. В корпусе, когда отсиживался после экзамена на мичмана лишний год по «малолетству», даром времени не терял, английский прилично выучил.

Тяготел он к преподавателю математики, профессору Василию Никитичу Никитину. Ставил его, магистра Эдинбургского университета, рядом с Кургановым. Никитин не только прекрасно преподавал математику, но и в совершенстве владел английским языком.

— Как же подлинный морской офицер может не знать английский?! — часто, прерывая урок математики, обращался он к гардемаринам. — Нынче Британия владеет землями от Вест-Индии до Ост-Индии, вам не миновать якшаться с ними. А ну, вы, как туземцы, с ними обращаться станете, на пальцах?

Гардемарины кисло ухмылялись, многие из них едва переползали из класса в класс…

Никитин же собрал любознательных в один класс и усиленно занимался с ними английским. Записался в этот класс накануне выпуска и Головнин. И вспоминая об этом много лет спустя, рассказывал:

«Прежде, следуя примеру своих товарищей, он занимался только изучением одних математических наук, а о словесности и языках не думал. Математику он знал очень хорошо, за что был произведен старшим унтер-офицером, или, как тогда называли, сержантом, и из корпуса вышел вторым человеком по всему выпуску, но иностранного языка ни одного не знал. Когда же он был оставлен в корпусе, тогда бывший инспектор оного профессор математики Василий Никитич Никитин принял на себя обучать английскому языку один особый класс, при открытии коего говорил он о пользе знания иностранных языков славную и убедительную речь. Речь сия произвела на Головнина такое действие, что он обратил все свое внимание, все минуты словесности и иностранным языкам, и в восемь месяцев выучил русскую грамматику, историю, географию и столько английского языка, что мог переводить с него довольно хорошо; и потом, когда вышел из корпуса, тотчас нанял учителей английского и французского языков…»

Теперь во время стоянки в Стокгольме он отыскал на берегу учителей и по два раза в неделю брал уроки английского и французского языка. Креницын удивлялся:

— Французский-то тебе к чему?

— Сия нация тож держава знатная морская, и мореходы там славные, нам Никитин Василий Никитич сказывал. Бугенвиль ранее Кука кругом света плавал, нынче Лаперуз где-то в Великом океане затерялся…

— Охота тебе, — добродушно посмеивался командир, — этак мы с тобой и спознаемся нечасто, все ты в учении на берегу…

Сейчас Головнин наверстывал упущенное.

— Откуда знаешь Якова Иваныча? Креницын пожал плечами.

— Мы с ним познакомились давненько. Когда я определился на службу к Муловскому Григорью Иванычу.

— Так ты и Муловского знавал? Настала очередь удивиться командиру.

— Што с того-то? В ту пору экспедиция готовилась на Камчатку, ну я и упросился на транспорт к нему.

Креницын поражался все больше. Обычно сдержанный в разговорах мичман на этот раз набросился на командира с расспросами. Почему да отчего он запросился к Муловскому, что знает о нем. Пришлось начинать издалека:

— Вишь, Василий Михайлыч, от души сознаюсь, покуда не сходил я мичманом из Кронштадта до Архангельска и обратно, не помышлял о дальних вояжах. А тут посмотрел Европу, в Англию шторм закинул, потянуло меня в неизведанные страны. В ту пору прослышал про секретную экспедицию, явился самолично к Григорью Иванычу в Петербург. Он меня и определил к себе. Расположением графа Чернышева, нашего вице-президента, он пользовался, да и сама государыня-матушка к нему благоволила. Добрый моряк был, немало по свету плавал…

Креницын знал и о том, что Муловский собирался в плавание вокруг света еще в 1776 году. Тогда граф Чернышев на свои средства снарядил экспедицию, но она не состоялась.

— А тогда-то все наготове было. Григорья Иваныч ездил по поручению Чернышева в Вильну, других спутников куковых уговорил итти с нами, профессоров Форстера да Беля. Однако сорвалось в ту пору, а жаль…

Не раз еще вечерами расспрашивал Головнин своего командира о прошлой службе, подготовке вояжа на Великий океан.

Как-то в разговоре Креницын опять вспомнил о Тревенене.

— Под его командой привелось мне сражаться в прошлую войну со шведами. Я тогда на «Старом Орле» служил, а Яков Иванович отряд наш возглавлял в Барезунде. Поколотили мы там шведа и в море, и на берегу…

Увлеченный рассказом Креницын уловил на лице собеседника недовольную гримасу.

— Чего кривишься, Василь Михайлыч?

— Не по душе мне эти байки про бойню человеческую, Дмитрий Данилыч. Долг перед отечеством дело святое. Но все же сколь смертоубийство противно мне.

— Без сего, брат, на войне не обойтись, — примирительно сказал командир, — а так я и сам, впрочем, не охочь такое всколыхать. В Библии сказано: «Не убий и возлюби ближнего своего». — Оба помолчали, а Креницын вспомнил о другом: — Опять же и нам тогда не повезло: «Старый Орел»-то наш тогда, после сражения, на камни напоролся, намертво сел. В шторм его разломило. Сжечь пришлось. Слава Богу, людей всех сняли. Однажды опять вспомнили о транспортных судах.

— Я к тому, Дмитрий Данилыч, поразмыслил, — неторопливо делился своими соображениями Головнин, — пожалуй, ты прав, для дальних вояжей, по океану особливо, судно наподобие нашего транспорта более сподручно.

— То-то же, — улыбнулся Креницын, — возьми ты и вояж наш с Муловским. Тогда лишь одни транспорта и снарядили…