Йога Таун - Даниэль Шпек

закон: даже если кто-то из нас двигался по своей орбите, мы не должны были слишком удаляться друг от друга. Если бы одна из трех звезд исчезла, две другие не удержались бы рядом.

* * *

Я ждала, стоя у открытой двери, пока он искал ключи от машины. Сырой мартовский воздух холодил кожу, на заднем дворе дома у Ландверского канала стояла тишина. Я любила сосредоточенную тишину отцовского магазинчика. Лоу жил здесь с друзьями-гитарами. «Гибсон», «Мартин», «Фендер» – десятки акустических и электрогитар висели на стенах. Сломанные усилители, которые никогда не ремонтировались, музыкальные журналы, полки с пластинками до потолка. Здесь он не чувствовал себя одиноким. Стены украшали постеры его многочисленного семейства: VAR, Линденберг, Jethro Tull[2]. Все концерты, на которых он побывал, запечатленные в плакатах, полароидных снимках, билетах. Музей умолкнувших звуков. Он знал историю каждого инструмента, был лично знаком с предыдущими владельцами. Знал, в какой мастерской можно отреставрировать ту или иную гитару и какую гитару лучше оставить в оригинальном состоянии. Он избегал аукционов и коллекционеров, спекулировавших на перепродажах. К нему приходили артисты. Они знали, что могут здесь найти. И что он никогда не надует. Его клиенты были легендами, даже если не прославились за пределами сцены, – студийные музыканты и «чернорабочие», которые освоили музыкальное ремесло, но не стремились к большим успехам. Вроде него самого. Иногда, когда не было клиентов, он сидел на усилителе и часами играл соло «Пока моя гитара тихо плачет»[3], пока не добился такой точности, что стал единственным человеком в мире, способным отличить это исполнение от оригинала.

* * *

Я наблюдала, как Лоу сновал среди своего хаоса, как рыба среди коралловых рифов. Он исчез, оставив меня в ночной тишине, пахнувшей деревом, лаком и клеем. Я задумалась, что ждет этот магазин, когда Лоу не станет. Вообразить невозможно. Каждый уголок здесь носил отпечаток его личности. Но он заметно старел, был уже не пожилым, а старым. Вообще-то Лоу из тех мужчин, которые с годами начинают выглядеть лучше. Мужественнее, непринужденнее. В свои семьдесят с лишним он носил кроссовки и футболки. Со всеми был на «ты». И оставался при памяти. По крайней мере, большую часть времени. Но он застревал в прошлом. Привязывался к клиентам, которых становилось все меньше, а они привязывались к нему. В его повседневной жизни ничего не менялось, кроме него самого. В последние годы у него всегда было много свободного времени: когда мы созванивались, он всякий раз, стоило мне начать прощаться, вспоминал то одну, то другую историю, которую непременно хотел рассказать. Я же неслась по жизненной дороге на полной скорости. И была слишком занята, чтобы думать о том, что с нами делают время и незаметные процессы.

Я слышала, как он копается в ящиках, и это шебуршание успокаивало.

– А у тебя все нормально? – крикнул он.

– Да.

Обычно он замечал, когда я вру. Но сегодня, к счастью, у него хватало забот.

– Как дети?

– Нормально.

Наконец он появился, держа в руке связку ключей.

– Let’s hit the road[4].

– Ты пил?

– Нет.

– Все равно я поведу.

– Почему это?

– Давай ключи.

* * *

Старый «ягуар» никак не хотел просыпаться. Он кашлял, подвывал и явно мечтал достойно скончаться от коррозии. Он пах магазинчиком Лоу, его курткой, им самим, это был запах лака, старой кожи и рок-н-ролла. Руль, как обычно, справа, не как у всех; я не представляла себе Лоу в нормальной машине. Я осторожно вывела замученного ветерана из гаража и открыла левую дверцу. Лоу на пассажирском сиденье – в прежние времена о таком даже подумать было невозможно. Но что-то менялось между нами, почти незаметно, но мы оба это чувствовали, хоть и не обсуждали ни единым словом. Мы предпочитали вести себя так, словно он сильный, как и раньше. Все тот же папа, который мог вести машину ночь напролет до самого моря, пока я дремала на заднем сиденье, играло радио, а он рассказывал истории.

* * *

– Аккуратно, пусть двигатель прогреется. Там восемь литров масла.

– Когда ты наконец купишь новую машину?

– Я не люблю новые машины.

Лоу построил свой бизнес на том, что не любил ничего нового. У него были клиенты, готовые заплатить пятьдесят тысяч евро за потрепанную Les Paul с облупившимся лаком. «Звучит лучше новой», – говорил Лоу. Когда-то они собирали инструменты вручную, с ним работали не только техники, но и музыканты. Каждый инструмент был личностью. Он мог быть отвратительно сработан, но пятьдесят лет в руках музыканта не проходили даром. Дерево хранило каждое его движение. Без разницы, кто играл на инструменте, что играли, рок или блюз, на сцене или в студии. Лоу называл это «моджо». Моджо не улавливалось никакой измерительной аппаратурой, но Лоу умел его слышать. Однажды он провел со мной тест вслепую, и я поняла, что он прав. Я ощутила подкожный зуд.

* * *

Поэтому он тщательно хранил лучшие экземпляры. Каждая гитара, говорил он, ждет своего гитариста. Некоторые ждали уже по двадцать лет. Иными словами, Лоу не был деловым человеком. Он привязывался к инструментам, как к воспоминаниям, которые с возрастом становятся все важнее. Говорят, правда, что со временем воспоминания блекнут, но у Лоу все было наоборот: его воспоминания затмевали события. Настолько, что иногда приходилось задаваться вопросом, не начинают ли со временем его истории жить собственной жизнью.

* * *

Этим они с Коринной и отличались друг от друга: он любил вещи, но не умел делать деньги; у нее были деньги, но она не привязывалась к вещам. Когда-то (мне, наверное, было лет двенадцать) он пришел домой и принес мне гриф электрогитары. Без струн и отвратительный на вид.

– Эта вещь, – провозгласил он, – дороже золота.

Словно это был обломок космического корабля.

– Это просто рухлядь, – сказала Коринна.

– Это «Стратокастер», которую Джими Хендрикс поджег и разбил в Монтерее прямо на сцене. А до того занимался с ней сексом.

– С чего ты взял?

– Он бросил обломки в зал. А парень, который мне продал гриф, был на том концерте. В первом ряду. И поймал гриф. Он показывал мне билет. Фестиваль поп-музыки в Монтерее, 1967-й, с ума сойти! Предвестник Вудстока. Эта штука много лет пролежала у него под кроватью.

– Сколько она стоит? – спросила я.

– На эти деньги я могу купить нам дом, – заявил Лоу.

Вскоре в среде коллекционеров выплыли еще шесть грифов гитары Хендрикса. Сколько же это гитар Джими разбил за один вечер? Лоу нарвался на мошенника.