Юрий Хазанов - Мир и война

Знаешь, Юра, я, пожалуй, только сейчас поняла, что ты во многом был прав, когда говорил, как все плохо. Сейчас словно пелена упала с моих глаз, а раньше так хотелось верить, и я верила, что не напрасно у нас все эти вечные нехватки, жертвы, верила, что должно стать и становиться все лучше — потому что ведь сама идея прекрасна, но осуществление ее задержалось, когда страшный молот сталинизма обрушился на страну. Я и сейчас считаю, что идея осталась незапятнанной и нужно ее осуществить. И в той стране, где теперь живу, — тоже. Не так у нас хорошо, как многие думают.

Но, все-таки, почему… почему? Этот вопрос не дает покоя. Почему все так повернулось? И в национальных делах, и в экономике? И эта страшная преступность! Я все время боюсь за вас. Пишите чаще…

Я немного расклеилась последнее время, стенокардия замучила. Возможно, придется сделать операцию на сердце, но пока не хочу думать о ней, хотя здесь делают быстро и удачно. Сын моего Цви, как всегда, много работает, на вакации собирается в Штаты к сестре. Может, и мы поедем. Софа с мужем опять уехала в Англию, детей оставили мне. Для меня это огромное удовольствие, я их так люблю, этих мальчишек. Сын Кати, Шахав, еще в армии, но каждую неделю бывает дома, у него, слава Богу, все хорошо. Катя прогнала своего очередного… опять в плохом настроении, пишет стихи, готовит новую книгу по бухгалтерскому учету или как там называется.

Все передают вам приветы.

Крепко вас целуем.

25.09.90, Тель-Авив

2

Вот краткий, довольно сухой отчет о том, как Юрию жилось в том году.

Первые месяцы учебы в Академии было не до скуки, не до всяких там упаднических настроений: новая обстановка, новые знакомства и дружбы, так же быстро начинавшиеся, как и кончавшиеся; новые предметы, которым обучали и в которых он почти ничего не понимал и не имел желания понять; выдача, примерка и подгонка обмундирования — он получил фуражку с черным околышем под бархат (может, с настоящим бархатом), гимнастерку, черные петлицы с голубым кантом и значком технических войск — золотистый молоточек и гаечный ключ; еще выдали самый настоящий командирский ремень отличной кожи, с портупеей, полевую сумку, планшетку, а также синие бриджи, тоже с голубым кантом, длинную шинель, кирзовые сапоги, и чуть позднее — прекрасные хромовые. И портянки. Целых две пары. Все это богатство он обрел в первом своем общежитии на Университетской набережной, где их поместили в небольших комнатах, человек по десять в каждой. Сколько часов провели они в ту пору возле настенного зеркала, подсчитать невозможно!

А разве не событие — первая стипендия? Целых триста рублей огреб Юра. Как тут не пойти на Невский (то есть, на проспект 25-го Октября) и не купить в Пассаже карманные часы Кировского завода, случайно оказавшиеся на прилавке, — его первые часы в жизни; а потом уж сам Бог велел зайти в «Норд», нет, кажется, в «Метрополь», и как следует отметить эти два события.

Увы, денег, на поверку, вышло не так много: последнюю неделю-полторы каждого месяца редко удавалось пообедать даже в стенах Академии. И тогда шла в ход ставшая неизменной фраза, с которой они врывались в столовую на перерывах между лекциями и подскакивали к буфетной стойке: «Два хлеба, два масла, два чая!» В лучшем случае к этому набору прибавлялись сосиски. Инструктор политотдела, с кем как-то поделились, что не хватает стипендии даже на еду, бодро посоветовал: «А вы хронически берите коклеты». (Чем не мудрый мистер Дик из «Давида Копперфилда»?) Ужинали обычно в общежитии: хлеб, кефир; в начале месяца позволяли себе колбасу, халву, мармелад. Незаурядным сластеной был одессит Мишка Пурник, ему ничего не стоило умять коробку мармелада или банку сгущенного молока. Как-то на спор стрескал целых три банки! Проигравшему Димке Бурчевскому пришлось лезть под койку и оттуда кукарекать…

Чуть не с первых дней учебы стали их гонять на строевую подготовку — на площадки бывшей Фондовой Биржи, между колоннами. С Юриной группой занимался девически стройный старшина из старослужащих Казаков (четыре треугольника на петлицах). Эта строевая и непривычные для ног бриджи из толстенного сукна довели Юрия до лазарета. О чем он, впрочем, не жалел.

Началось все с обычного небольшого раздражения в области паха, а точнее, полового органа, когда приходилось то и дело совать руку в карман, особенно при ходьбе, чтобы предохранять его (не карман, разумеется) от соприкосновения со штанами. А кончилось сильнейшим воспалением. Он не сразу понял причину и испугался, что схватил венерическую болезнь. Но как? От кого? Каким путем? Никакого «пути» ведь не было в помине.

После долгих мучений и колебаний Юрий все же пошел в лазарет, который помещался на втором этаже Академии в отгороженной части широкого коридора. Пришлось не только рассказать, но и показать медсестре, чту именно беспокоит. К его утешению она не выказала ни удивления, ни замешательства; тем более, никакой иронии не уловил он в ее взгляде или словах. Просто сказала, такое бывает и надо лечь на несколько дней и проделать кое-какие процедуры.

Ох, как хорошо было в лазарете — уходить не хотелось! Народа мало: Юрий в палате вообще один; рядом настольная лампа, радио-наушники. Лежи целый день, читай, слушай музыку (та половина года Юрию помнится до сих пор под аккомпанемент двух песен: «Вдыхая розы аромат» и «Счастье мое» — их пел известный тенор Виноградов). Утром не надо спешить, мчаться по Большому проспекту Васильевского Острова, или втискиваться в трамвай. Никто тебя не тревожит разговорами, которые не хочется слушать; никто не поддразнивает, не показывает под смех окружающих, как ты боком танцуешь в клубе или как укрываешься одеялом до самых глаз…

Молодая красивая медсестра принесла стакан с марганцовкой, сказала, как о чем-то самом обыкновенном, чту туда нужно сунуть, на сколько времени и как часто это делать. И Юрий успокоился — здесь он по-настоящему отдохнет от скучных малопонятных лекций, от надоевшей строевой, от неотвязных кроссов на стадионе, от хиханек и хаханек в общежитии, от уроков физкультуры, на которых чувствовал себя ущербным — на турнике едва три раза мог подтянуться, про брусья или кольца вообще говорить нечего. А побороть свою неумелость в спортивных делах было лень, не хотелось. Неинтересно. Даже почти не завидовал ни в школе, ни здесь, в небольшом спортзале Академии, тем, кто так искусно и красиво — как, например, Марк Лихтик, Миша или Борька Чернопятов — выделывают разные штуки на брусьях, кольцах, прыгают через козла, забираются по канату. К счастью, преподаватели физкультуры не очень приставали к неумехам и кулёмам, а все внимание обращали на тех, кто что-то умел и хотел. (Как кому, мне этот принцип вообще по душе. К сожалению, для государства тоталитарного он мало приемлем.)

К тому времени, как Юрий вышел из лазарета с органом вполне здоровым, но, увы, так и не использованным еще по своему основному назначению, до зимней экзаменационной сессии оставались считанные недели. Многие слушатели, особенно такие старательные, как Петя Грибков и Саня Крупенников, уже засели за учебники и конспекты. Юрий тоже порою клал перед собой конспект (чужой) и выписывал из него основные сведения, формулы, решения — проще говоря, делал шпаргалки. Конечно, не одними шпаргалками жив человек, и если, скажем, по истории партии (разные там съезды, программы, победы) они могут полностью заменить мысли, то в таких предметах, как высшая математика, начерталка, физика, только на шпаргалках далеко не уедешь: что-то надо и на месте сообразить… А еще Юрия выручал на экзаменах стиль, манера изложения — то, что наши деды красиво называли элоквенцией — даже если он не вполне твердо понимал то, о чем так красноречиво говорил. Видимо, в таких случаях на него находило особое вдохновение. Впрочем, в просторечии это можно назвать обыкновенным нахальством.

Занимался он своим подпольным малопочетным промыслом — составлением шпаргалок — в тихой немноголюдной читальне Академии, где большую часть времени совершал то, что и подсказывало само название, а именно — читал, причем не учебники и не «первоисточники», а книги и журналы, которые брал в немалом количестве в соседнем коридоре — там помещалась небольшая уютная библиотека. В ней Юрий сразу почувствовал себя, как дома, а с ее «хозяйкой», Светланой Игоревной, у него сложились дружеские отношения, впоследствии несколько перешагнувшие границы дружбы. Светлана жила тогда без мужа, растила сына, которому было лет тринадцать. Серьезные, но безответные чувства к ней в те годы испытывал Ваня Рафартарович из Юриного учебного отделения, тоже заядлый читатель, — высокий, жутко худой, с огромными черными глазами… (Бедный Ваня, ты ими сейчас уже ничего не видишь — даже помпезный скульптурный комплекс на Мамаевом Кургане, недалеко от которого живешь…)