Степан Разин (Книга 1) - Злобин Степан Павлович

– А ты? – спросил дворянин.

– Я старый волк. Я не то что слово – каждую думку его ведаю, – похвастался атаман. – Держит еще Корнила и брусь и бунчук. Я его близко к черкасским стенам не пущу, злодея!..

– "К черкасским стенам"! – передразнил дворянин. – Не ждать надо вора, а самим на него выходить! А ты его в масленицу из кабака в атаманский дом к себе кликал! Ты блины пекчи к ночи собрался, полный стол угощения наставил, бочонок вина из подвала велел откопать...

– Заманивал я его в гости к себе, а там – и управился б с ним! – неуверенно оправдался Корнила, пораженный тем, что московскому гостю так много известно.

– На пасху ворье приехало в церковь молиться! Нашлись богомолы! И вы ворота отворяете им. А что они в городе вызнали? С кем говорили?! Да, может, ты сам с «богомолами» грамоты слал?! Может, вести какие любезному крестничку подавал из Черкасска!

– Помилуй господь! – испугался Корнила. – Да ты меня, что ли, в измене?! – От неожиданности и волнения у старого атамана перехватило дыхание и сперло грудь...

«Вот тебе и приехал в дом, минуя войсковую избу! Вот, Корней, принимай дорогого гостя! Порадуйся милостью царской и верой тебе за твою службу!» – подумал Корнила.

– А что же ты сам не пошел на его воровской городок? – строго спросил дворянин. – На красную горку опять дожидаешь в Черкасск воровских гостей? Свадьбы станешь играть да на свадьбах плясать с ворьем?! Посаженым отцом тебя, может, позвали на свадьбу?!

– Я в толк не возьму, про что ты толкуешь, сударь Иван Петрович! – сказал Корнила.

– Про то, что ворье, знать, и вправду тебя не спрошает и ездит в Черкасск, когда схочет! А ты или сам-то не знаешь того, что к тебе кагальницкие казаки приедут венчаться?

– Не слышал про то ничего!.. – признался Корнила.

– Стало, я из Москвы к тебе должен возить эки вести?! Да что ты, сбесился, Корней, али вправду изменщик?! – вспылил дворянин. – Ну, слушай меня: ворота городские закрыть, никого из воров ни ногой не впускать в Черкасск – ни к богомолью, ни к свадьбам – да войско скликать на воров!

– Казаков на него чем поднять-то нам, сударь Иван Петрович? Страшусь, не сберешь на него казаков, – возразил Корнила.

– Знать, Михайла Самаренин правду писал, что Дону не справиться с вором и надобно царское войско послать! – сказал дворянин, и Корнила почувствовал в его голосе насмешку. – Ан государь стрельцов посылать не велел, а указал государь послать свою милостивую похвальную грамоту донским казакам за то, что к Стенькину Разина воровству не пристали, да еще указал государь послать свое царское хлебное жалованье, – продолжал дворянин. – Слышал он, что у вас на Дону хлебом скудно... – заметив удивление Корнилы, добавил Евдокимов. – Послал государь то хлебное жалованье со мною, да я его на Дон везти поопасся от вора Стеньки. В Воронеже я его придержал... Ведь как караван мимо Стеньки пойдет, то воры его пограбят. Всем Доном без хлеба тогда насидитесь! Мыслю, что хлебушка своего понизовые казаки не захотят уступить злодею?..

– Да что ты, сударь, кто же хлеб уступит?! – согласился Корнила, тотчас сообразив, что для раздора между казаками не может быть лучшего предлога, чем царский хлеб.

– Тогда созывай-ка круг, – сказал дворянин. – Пусть круг оберет станицы в охрану царского хлеба. Да круг же пошлет их стать станом по берегам возле Стенькина острова. А где два войска стоят оружны, там быть и бою! – Евдокимов говорил твердо, уверенно, словно он уже имел право приказывать войсковому казацкому кругу. – Да как станицы пойдут на охрану, то казаки пусть всем Войском у государя молят прислать стрельцов, чтобы хлеб они проводили до Стенькина острова. И государь моления ваши услышит, велит из Воронежа выслать приказов пять московских стрельцов.

«Ишь, черт длинноносый, чего ведь надумал!» – про себя воскликнул Корнила, чувствуя, что попался в ловушку и что у него не осталось предлога, чтобы отказаться от впуска московской рати.

– И мы тогда Стеньку в гнезде задавим... Да ты поспешай, атаман, не то вор на Волгу кинется, как прознает, уйдет на Медведицу, на Хопер, – его не догонишь, а и догонишь – не сразу побьешь? – заключил Евдокимов.

Но, увидев смятение, написанное на лице атамана, будущий донской воевода его успокоил:

– Коли сам круг призовет стрельцов, то никто в тебя камнем не кинет, не скажет, что ты «продаешь казацкую волю», как любят у вас говорить. И я к вам не силой стрельцов приведу, а по прошению круга...

– Смятение пойдет оттого. Не любят стрельцов донские, Стеньке то на руку будет, – сказал Корнила.

– Запамятовал было я еще государево слово, – значительно намекнул Евдокимов. – Еще государь повелел тебе сказать: «Кабы сам ты, Корнила, не вор, тогда бы уразумел, что с ворами делать, а вор тебе крестник, и ты ему во всем норовишь!»

– Ты сам на Дону we нов человек, сударь, ведаешь, что творишь. После пасхи мы тотчас и круг созовем, – окончательно сдался Корнила.

«Мыслишь, что тут твоя вотчинка, на Дону?! – про себя подумал войсковой атаман. – С войсковым атаманом ты так говоришь?! Нет, я не подьячий! Ну, постой! Нам твоими руками лишь сладить со Стенькой, а там мы и сами умеем стоять за казацкую волю! Понизовья донские и сами бояр-то не больно любят! Закаешься лезть на Дон в воеводы!»

– Пойдем, сударь Иван Петрович, по чарочке выпьем на добром умысле за лад в нашем деле, – пригласил атаман.

Тимошка Кошачьи Усы, хранитель челнов в городке, заметил, как в камышовые заросли около острова проскочил рыбацкий челнок. Из челна в молодой ивнячок выбрался старый рыбак, покинув свои рыбацкие сети, и побрел налегке глубже в лес, уходя от кагальницких ворот. Рыбаки из ближних станиц почти каждый день заходили в челнах на берег, и никто не мешал им. Они никого не таились, держались хозяевами, а этот старик все время кого-то страшился. Кроме того, зоркий глаз Тимошки заметил его уже час назад, как он подбирался с низовьев.

– Эй, деду! – окликнул казак. – Стой, дед! Ты куда?

– На кудыкину гору! – огрызнулся старик.

– Не туда прилез: кудыкину гору ищи в войсковой избе! – отрезал Тимошка.

– Ты бойкий, сынок! Я оттоль, куды ты посылаешь. Сведи меня к атаману... по тайному делу...