Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

Сергей Дашиевич пренебрежительно махнул рукой.

– Приведите мне коня, – потребовал Дмитрий Давыдович, выходя из летника.

Передавая ему поводья, Сергей Дашиевич взглянул на блеклое от зноя небо:

– Дождик должен собраться. Трава разом подымется. Тогда с сеном будем.

– Вы богу помолитесь, попросите дождика! – съязвил Дмитрий Давыдович.

Ехал по пустой, пыльной улице и думал, что за такие выходки нельзя спуску давать никому. Уступи раз-другой, и все пойдет самотеком, тогда даже малые задачи окажутся невыполненными, даже ближние рубежи недостижимыми. Всякую самостийность, расхлябанность надо пресекать в зародыше. В себе самом – тоже.

Спустился к Бормотухе. Речка сильно обмелела, из воды торчали камни, покрытые слизью. Он напоил Вороного, умылся, намочил голову.

За речкой, проезжая по переулку, увидел Христю. Она что-то делала в своем огороде. Заметив его, она распрямилась, помахала ему рукой, что-то сказала. Он кивнул головой ей. Проехал, не останавливаясь.

При встрече с ним Христя, в отличие от многих других женщин, не смущалась, шутила, посмеивалась. В светлых, как весенние проталины, глазах ее иногда вспыхивали огоньки, но они были лишь слабым отсветом того пламени, что он однажды увидел и запомнил…

Михаила Манзырева перехватил возле конторы. В пыльных ичигах, подвязанных на семейский манер подвязками, тканными из цветных ниток, в старой гимнастерке без пояса Манзырев неторопливо шагал по улице. Как-то разом, прямо-таки на глазах председатель раздвинулся в плечах, стал кряжистым, шея укоротилась, в его движениях, в речи появилась степенная уверенность в себе.

Цокот копыт Вороного заставил Манзырева оглянуться.

– Товарищ Яковлев, вот уж не ожидал!

Судя по его лицу – действительно не ожидал, и встреча эта для него не очень-то желанна. Уже предчувствуя, что и тут не все ладно, Дмитрий Давыдович спросил:

– Как дела на покосе?

– Не совсем, Дмитрий Давыдович… – Манзырев почесал затылок.

Черные волосы на его голове были давно не стрижены, на концах они обгорели, стали почти рыжими. Именно это в Манзыреве почему-то больше всего раздражало сейчас Дмитрия Давыдовича. Не стал слушать его объяснений, привязал Вороного к забору и, стремительно опередив тяжелого на ногу Манзырева, прошел в председательский кабинет.

Манзырева у дверей остановила какая-то женщина. Он задом впячивался в кабинет, отбивался.

– Обожди, тебе говорят! Занятый я сейчас.

– Нет у меня времени ждать!

– Пойми, – Манзырев снизил голос, – начальство…

Женщина протиснулась в кабинет. Дмитрий Давыдович узнал ее – доярка Фетинья Трифонова. Она села на стул, обмахнула ладонями пропеченное солнцем лицо, сказала:

– Ты, Михаил, эту моду бросай – разговариваю, когда хочу, не хочу – нос отворочу.

– Личные разговоры – утром, до работы. Для всех порядок один, тетка Фетинья.

– Тю-ю… Будто не знаешь, когда дойка начинается. Ты еще к Лушкиному боку жмешься…

– Ну, хватит! Говори о деле.

– Беда нас пристигла, Михаил. С коровой что-то содеялось. Вымя усохло.

– А я что, ветеринар?

– Ей уже никакой ветеринар не поможет. А без молока, ясно-понятно, соловьем запоешь. Трое ребят да мы с Марьей – пять ртов. Помоги, Михаил!

– Обожди… Панка будет на сенокосе работать. И Акимка тоже сможет копны возить. На сенокосе – общий стол. У трактористов – общий котел. Ты – на ферме. Одна девчонка остается.

– Ну что ты мелешь-то, Михаил! Общий котел один раз в день бывает. А утром, вечером что?

– Чудной ты человек, тетка Фетинья! Чего хочешь-то?

– Ты дай нам дойную корову. А нашу забери. Зарез же нам! Самим питаться – одно. А налог? Сто двадцать литров сдать надо. Покупать и сдавать? А на что покупать-то?

– Налог не мое дело, – Манзырев открыл столешницу, стал рыться в бумагах. – А колхозных дойных коров разбазаривать никто никому не дозволит.

Фетинья поняла, что разговор окончен, со вздохом сказала:

– Я так и думала. Несправедливо это, Михаил. А ты, молодой начальник, почему помалкиваешь? Согласный с ним?

– Он прав. Такой обмен недопустим. Что касается налога, то здесь, думаю, сумеем помочь.

– Спасибо и на этом, – она встала, – проживем. А только все равно неправильно это! – посмотрела на Манзырева колючими, насмешливыми глазами: – Ты, Мишка, похож на переросший огурец – кожа толстая и внутри горько.

Манзырев плотно закрыл за ней дверь, сказал с жалобой в голосе:

– Вот люди! Одна печаль – о себе.

Жалостливая нотка в его голосе не понравилась Дмитрию Давыдовичу. Нечего выпрашивать сочувствия.

– Что у вас с сенокосом?

– Пробовали пустить конные косилки. Верхушки срезают. Травостой больно низкий. – Манзырев обошел вокруг стола, но сесть на свое место почему-то не решился, опустился на стул у окна. – Люди зашумели. Время, дескать, зря будем изводить и плуги только попортим.

– Приостановили косьбу?

– Пришлось…

– Прекрасно! Но позвольте спросить вас – кто кем тут руководит, вы людьми или люди вами? И еще один вопрос: с каких пор указание райкома стало для вас необязательным?

– Что необязательное – в мыслях не было. Но трава…

– Не морочьте мне голову! В низких местах травостои нормальные. Почему не делаете выборочно косьбу?

– Выборочно можно косить только вручную. Где людей взять?

– А чем, интересно, занимаются колхозники сегодня?

– Делов у каждого полно. Картошку прополоть, огрести надо…

– В своих огородах? – Дмитрий Давыдович некстати вспомнил Христю, рассердился еще больше. – Колхозные поля сорняки задавили, а вы… Вот вы, лично вы понимаете, к чему придем, если так станем работать и дальше?

– Я – понимаю. Да что толку? Тут издавна свои порядки установились. Ломаю их, но попробуй разом сломать. Скорее шею свою сломаешь. – Лицо Манзырева побагровело, взгляд стал угрюмым. – Вы приехали – на меня давите. Ладно. Так должно быть. А если я на кого тут надавлю – жалоба. И опять на меня шишки валятся.

– Вы это бросьте! Если ваши требования исходят из интересов общего дела, они будут поддержаны. Даже самые жесткие…

Досказать Дмитрию Давыдовичу не дали. Дверь кабинета открылась, через порог переступила Христя, певуче проговорила:

– Здравствуйте…

– Чего тебе? – грубо, не скрывая злости спросил Манзырев.

– Сурьезные мы стали, Михаил Семенович. Сразу – чего? А если так, без ничего? Если повидаться хотела? – она засмеялась, весело глянула на Дмитрия Давыдовича.

– Иди, Христя. Некогда с тобой лясы точить.

– А я не к тебе, так что успокой свое сердечко.

Манзырев отвернулся к окну, давая понять – раз так, мое дело сторона. Дмитрий Давыдович чувствовал себя неловко. По-доброму Христе нельзя было позволять бесцеремонно влезать в разговор, но он не мог просто отмахнуться от нее. Не тот человек…

– Стало быть, у вас дело ко мне?

– Не дело… Так, заделье. Иду мимо, смотрю – стоит Вороной у забора. Солнце его печет. Мухи облепили. Жалко стало…

– Ничего ему не сделается, – Дмитрий Давыдович посмотрел на часы, – скоро поеду.

– Все равно…