Даурия - Константин Федорович Седых
– Богачи удирают! – крикнул Роман партизанам и, дав коню поводья, скомандовал: – Ребята, а мной!
Выхватив из ножен шашку, крутя ею над головой и гикая, полетел он в намет по звонкой горной дороге. Дома, заборы и плетни станицы стремительно неслись ему навстречу, и с небывалой силой овладело им чувство жестокой радости, упоения этой войной и собственной молодостью.
Широкие станичные улицы словно вымерли. Огласив их бешеной скороговоркой копыт и криками «ура», пронеслись по ним партизаны и выскочили на берег Аргуни. Но было уже поздно. Последние лодки чалбутинцев приставали к крутому китайскому берегу. Весь берег там был усеян китайскими купцами, солдатами и китаянками, сбежавшимися поглядеть на невиданных большевиков.
Боясь, что партизаны начнут стрелять, чалбутинцы, задыхаясь, бежали и лезли на обрывистый яр, чтобы смешаться с китайцами. Но нашлись и такие, которые крыли партизан в бессильной ярости диким матом, грозили им кулаками.
– Сволочь красная!.. Гольтепа проклятая!.. – стоя у самой воды, яростно горланил какой-то бородач в расстегнутом полушубке и белой папахе.
Один из партизан, молодой и чубатый, с красным бантом во всю грудь, не вынес этого. Он вскинул винтовку и выстрелил. Бородач взмахнул руками и опрокинулся навзничь; китайцы и беженцы кинулись врассыпную. Китайский берег мгновенно опустел.
– Кто стрелял? – закричал Роман, обернувшись на выстрел.
– Я его, товарищ командир, резанул. Душа не стерпела! – весело ответил партизан.
– Давай сюда винтовку! – подскакав к нему, приказал Роман.
– Не дам! Подумаешь, какая беда, – беляка угробил.
– Давай и не разговаривай! – схватился Роман за маузер. – Ты знаешь, что ты наделал? Ты бузу международного масштаба устроил. Нам с тобой за это Журавлев головы снимет, – и Роман вырвал у партизана винтовку, снял с него шашку.
В это время на китайском берегу появились офицер и два солдата с белым флагом. Они спустились к самой Аргуни, и офицер, сложив рупором ладони, закричал на русском языке, не выговаривая букву р:
– Какое право ваша имеет стрелять по китайской местности?
Не разобрав как следует его слов, Роман ответил:
– Плохо слышу! Если хочешь разговаривать, садись в лодку, плыви в нашу сторону!
– А ваша наша не убьет? – спрашивал, надрываясь, офицер.
Роман приказал самому голосистому партизану ответить, что он обещает офицеру полную безопасность. Получив такое заверение, офицер рискнул переплыть на русскую сторону.
Выйдя на берег, он направился к Роману, возле которого стоял спешенный и обезоруженный виновник происшествия под конвоем двух партизан. Взяв два пальца под козырек своего кепи мышиного цвета, офицер отрекомендовался:
– Я помощник командира китайского кордона. Наша страна с русскими красными не воюет. Мы соблюдаем полный нейтралитет. Мы требуем по нашей территории не стрелять. В противном случае наши тоже будут стрелять.
– А зачем вы белобандитов к себе принимаете? – спросил его один из партизан. – Раз нейтралитет, так нечего беляков к себе пускать.
Роман свирепо глянул на партизана и приказал ему замолчать, а офицер с приторно-сладкой улыбкой ответил ему:
– Китайский народ шибко гостеприимный. Придет к нам красный, придет белый – всех принимаем. Такой наш закон.
Тщательно подбирая слова, которыми, как знал он из прочитанных книжек, надлежало изъясняться в подобных случаях, Роман обратился к офицеру:
– Господин китайский офицер! Красное командование уважает международные законы и в моем лице сожалеет об этом прискорбном случае. Оно приносит в вашем лице большим китайским начальникам свое извинение, – и он поклонился при этом так, как некогда кланялись в его присутствии приезжавшие к Лазо китайские парламентеры в шелковых халатах и черных шапочках. – Виновный в стрельбе, как видите, арестован и будет отдан под суд красного ревтрибунала.
Офицер, удовлетворенный его извинением, принялся угощать партизан сигаретками и дружески похлопывать менее суровых из них по плечу. Затем церемонно откланялся и отбыл на свою сторону.
– Видел, дура, как мне пришлось из-за тебя офицеру кланяться, – сказал тогда арестованному Роман, довольный исходом дела. – Гляди и кайся. Это же тонкое дело – международное.
Вернувшись в станицу, Роман поехал в ту улицу, где жила Ленка Гордова. Завидев издали гордовский дом, он показал на него своему спутнику ординарцу и распорядился:
– Поезжай быстро в тот дом. Скажи хозяевам, что к ним на квартиру станет командир сотни.
Выждав, когда ординарец спешился и вошел в дом, Роман направился вслед за ним. Ехал он, привстав на стременах, лихо заломив на ухо папаху и поглядывая по сторонам орел орлом.
Пока он спешивался и привязывал коня к столбу в широкой гордовской ограде, ординарец вышел из дома и сказал ему:
– Тут, паря, кроме глухой старухи, ни одной больше души нет.
– Как нет?
– Нет, да и все. А от глухой ничего толком не добьешься.
Разочарованный Роман вдруг почувствовал себя страшно усталым. Войдя в дом, он увидел в кухне Ленкину бабушку, старуху лет восьмидесяти, глухую и подслеповатую. – Здравствуй, бабушка! – крикнул он ей прямо в ухо.
– Здравствуй, сынок, здравствуй!
– Где у тебя семья?
– На китайскую сторону, батюшка, убежали. Испугались каких-то большаков, да и уехали. Со всем хозяйством уехали, здесь только меня да голые стены оставили.
– А внучка-то твоя, Елена, тоже уехала?
– Тоже, милый, тоже, – шамкала старуха.
Роман прошелся по опустелым гордовским комнатам, заглянул на минуту за ситцевый полог в горнице, где, как знал он, стояла Ленкина кровать, и медленной походкой вышел из дома.
От Гордовых решил он заехать к Меньшовым. В ограде у них увидел запряженных в телегу пестрых быков. На телеге лежали бороны и мешки с зерном. У коновязи были привязаны две лошади в хомутах. «Должно быть, на пашню ехать собрались, а теперь тоже в Китай махнули», – подумал он, слезая с коня. К эту минуту на крыльцо выбежала Марфа Андреевна, увидевшая его в окно.
Разглядев на его фуражке красную ленточку, Марфа Андреевна с явным облегчением рассмеялась:
– Вон они какие, большевики-то! А ведь мы думали, что они и на людей-то не похожи. Ну, здравствуй, здравствуй…
Они обнялись и расцеловались. Сдержанно посмеиваясь, Роман спросил, где у нее хозяева: дома или тоже в Китае.
– Какое тут дома! – принялась жаловаться она. – На ту сторону убежали. Как услыхали, что большевики идут, бросили все и кинулись за Аргунь. Боюсь – не потонули ли в переполохе. Оставили дома меня с девками. И как только теперь мы хлеб без них сеять будем!..
– А ты с кем-нибудь закажи им, чтобы назад ехали. Мы ничего им не сделаем. Не звери же мы.
– Да уж придется, – вытирая кончиком платка глаза, сказала Марфа Андреевна и повела Романа
