Распознавания - Уильям Гэддис
— Мне нельзя спать, когда вернусь домой работать, сказал Стэнли и нервно взглянул на наручные часы.
— Работать! пробормотал Ансельм. — Чего ты ждешь? Но с виду его не интересовало, что может ответить Стэнли и ответит ли он. Ансельм сидел развалившись, угрюмо глядя из-за стола на вечерних жертв «Виареджо». Пятна на его лице поблекли, глаза горели время от времени с тлеющей злобой при их виде, но его интонация была смутной, когда потянувшаяся за меховой горжеткой высокая девушка с темными волосами кому-то сказала, — Ну я еще не видела, чтобы животные читали книги… и Ансельм пробубнил, — Хотелось бы запустить руку в ее мохнатку? Потом поднял руку, сложив пальцы на ладонь, и начал грызть ногти. Спустя минуту он опять развалился, неподвижный, и начал насвистывать, глухо и скрипуче сквозь зубы.
Стэнли поднял взгляд. — Что это? Что ты насвистываешь.
— «Слишком много горчицы»{334}.
— Слишком много… чего? Нет, что это? Что-то знакомое, это Бах?
— Да, называется Я могу дать тебе все, кроме любви, ответил Ансельм, не глядя. — Бах написал, когда ему было три года, добавил он, — на День матери.
— Ансельм, сказал Стэнли, слегка подвигаясь к нему, — что-то случилось, что-то не так?
— Что-то не так! Ансельм обернулся к нему. — Самый дурацкий… Но его голос затих, он опустил глаза от Стэнли и почесал в затылке.
— Я могу чем-нибудь… помочь?
Ансельм посмотрел на тупые черные ногти, потом протянул их. — У меня сикоз, видишь? Не психоз, как у всех этих ненормальных засранцев. Простой сикоз. Парша. И он снова почесал в затылке.
Вошел мистер Феддл, с будильником на бечевке, болтавшимся на шее. На пороге он столкнулся с человеком в клетчатом костюме, чей спутник сказал, — Зайдем и возьмем его. — Не могу же я его просто оттуда вытащить, сказал человек в клетчатом костюме. — Он там ненадолго, слишком дерганый, чтобы зависнуть в такой помойке. — Смотри, вон он идет!.. Идет, как же. В сральник собрался.
Пока Отто стоял, погрузившись в мысли, с зеркалом у левого плеча, он посмотрел в него. И продолжал смотреть, когда повернулся минуту спустя, застегивая брюки, слегка пошатываясь, и позволил улыбке медленно проявиться на лице, словно смакуя возобновление знакомства после долгой разлуки, а то и гибели, откуда им было знать, в джунглях-то; теперь улыбка вернулась, и вернулась в достатке. Затем она так же медленно пропала с лица, как и взвешенное самообладание, с которым пришла: со всей искренностью молящегося пред иконой он сказал, — Будь я персонажем в пьесе… был бы я правдоподобным? Когда со стуком распахнулась дверь, он стоял, глядя на бледную левую руку, торчащую из его рукава, и облизывал незнакомо голую верхнюю губу.
— Чего ухмыляешься? Такой довольный собой.
— Что? Ах… он развернулся. — Макс.
— Что случилось, продал пьесу, что ли?
— Пьесу? Я… да, да точно. Откуда знаешь? Да…
— Хорошо, сказал Макс через плечо. С улыбкой добавил, — Слушай, надеюсь, ты не подумал, что я как-то связан с тем, что говорили люди.
— Люди? неопределенно повторил Отто, направляясь к двери.
— Ну знаешь, что это плагиат…
— А, ах это, да, нет, нет, я бы в жизни не подумал, сказал Отто и оставил Макса углублять дымящееся ущелье в блоке льда, лежащем в сливе. Он увидел Стэнли за столом с Ансельмом, который апатично листал страницы журнала с фотографией девушки на обложке, скатывающейся по перилам, и вызовом Могут ли уродцы заниматься любовью? Ансельм что-то вырвал и сдвинул через стол Стэнли, который посмотрел и тут же отвернулся, и взгляд Отто искал по ресторану убежище, а потом стал изучать пол.
— Эй, Анна? Ты глянь на этих двоих, сказал высокий круглоголовый молодой человек в дорогом костюме. — Когда-нибудь видела ту гравюру Кольвица, «Zwei Gefangenc Musik hdrend»{335}? Вот на кого они похожи, двое заключенных слушают музыку.
— Стэнли и правда как заключенный, сказала наполовину себе Анна.
— Как и любой, кто всегда на мели. Он протянул купленное ей пиво.
— Тебе легко говорить! Анна повернулась к нему, принимая обтекающий бокал. — Ты-то работаешь за деньги, тебе не приходится волноваться, что ты их тратишь.
Он уставился на нее; потом прочистил горло и спросил, — Слушай, а за моей спиной правда стоит Эрнест Хемингуэй?
— Если и так, что с того?
— Он, я… я бы хотел с ним встретиться, по-моему, он великий писатель.
— Думаешь, тебе от него что-то передастся? Ты все равно продаж-ник. Когда-нибудь читал стихи Каммингса, продажник есть это, которое воняет, чтобы угодить{336}… и ты еще хочешь писать?
— Пишу в свободное время, я прошел курсы…
— Иди воняй, чтобы угождать, где-нибудь в другом месте.
— Да, я… ладно, ладно… Он повернулся к ней спином в твиде на двести долларов и сказал, — Мистер Хемингуэй? Меня зовут Джордж…
— Рад познакомиться, Джордж, сказал Небритый Здоровяк. — Что будем пить?
Отто расплатился за виски-соду двадцатидолларовой купюрой и нетвердо стоял, оглядываясь вокруг.
— Что ты там бормочешь? потребовала ответа Анна откуда-то у него из-под носа. Он смотрел на высокую блондинку, которая только что сказала, с бостонским акцентом, что Париж — как полный рот сгнивших зубов.
— Анна? Я только что продал пьесу, повторил Отто, но теперь вслух, словно находя подтверждение в том, что слышал.
— Ты продал пьесу? ее вопрос подпитал его, но не более того, — Купишь мне пива? когда она поставила пустой бокал на стол позади себя. Он пробился к стойке, раздобыл ей еще один и вручил через чье-то плечо, но, когда расплатился и снова обернулся, ее уже не было, она оставила только свой вопрос, эхо максова, одобрила то, что он слышал в собственных словах и ратифицировал теперь с промямленным да и улыбкой открытия. Но тут же увидел Макса, который стоял за столиком с Ансельмом и Стэнли, глядел в его сторону и говорил с улыбкой, Отто вновь почувствовал себя неуверенно, призванным защищать свою честь, и его рука снова поднялась к пустоте пиджака, когда он приблизился к ним.
Макс всегда выглядел одинаково, всегда — одного возраста, волосы — всегда одной короткой длины, в улыбке — безрадостное благодушие того,
