Сборщики ягод - Аманда Питерс
Уверена, чем старше я становилась, тем сильнее матушку мучали головные боли. Чем больше времени я проводила вне тщательно прибранного дома, тем чаще она укладывалась в постель с пузырьком тайленола и теплой мокрой тряпкой, закрывающей глаза. Отец смирился с моей свободой, хотя и требовал соблюдения определенных правил.
– И где же ты побывала сегодня? – он положил салфетку на колени, а я отпила воды.
– Мы с Джанет были в парке, погуляли там немного. Потом пошли в библиотеку. – Я кивнула на стопку книг на столе.
– Говорят, у водохранилища подростки собираются? – Мать попыталась, чтобы это прозвучало как утверждение, но мы все понимали, что это вопрос.
– Я туда не хожу, мама. – Она ответила недоверчивым взглядом, и я пожала плечами. – Клянусь, не хожу.
– Мы тебе верим, Норма. Доедай, – сказал отец.
Я не врала и действительно не ходила на водохранилище, но, думаю, мать никогда не верила моим словам. Тетя Джун постоянно просила ее успокоиться, но, казалось, от этих увещеваний та только нервничала еще больше.
Тетя Джун приехала к нам в гости на выходные в первый теплый день мая – той весной мне исполнялось шестнадцать, – а я опоздала домой к ужину на пять минут. Мать ждала у двери и лишь недоверчиво взглянула на меня, когда я сказала, что сидела в библиотеке и забыла о времени. Тетя Джун подошла к ней сзади и поцеловала в раскрасневшуюся от волнения щеку.
– Ты так себя до смерти запугаешь, Линор, – сказала она, подмигнув мне.
Мать, ломая руки и закатывая глаза, отошла в сторону и впустила меня в дом.
– Ты просто не понимаешь, как трудно быть матерью, Джун. Сколько приходится волноваться.
Тетя Джун не стала продолжать разговор, лишь улыбнулась мне, когда мы выставляли на стол картофельное пюре, окорок, печеную морковку с медовым соусом и домашний хлеб.
Тетя Джун расстраивала мою матушку. От ее «либеральных взглядов» мать краснела и теряла дар речи. Мать не одобряла ни ее ментоловые сигареты, ни убеждение, что женщине для счастья не нужен мужчина. Тетя была «самостоятельная женщина» – эти слова мать произносила с отвращением и вскидывала руки. Зато тетя Джун танцевала со мной в гостиной, подсовывала мне сигнальные экземпляры интересных книжек, которые собирались выпускать у нее в издательстве, а однажды, когда мне было тринадцать, дала попробовать джин. Мне он показался отвратительным, да и до сих пор кажется, но такой уж она была, моя тетя – полная противоположность матери. Их отношения всегда ставили меня в тупик.
– С твоей тетей Джун иногда бывает так тяжело, Норма, – говорила мать, кладя трубку после очередного часового разговора с ней. Однако если тетя Джун слишком долго не появлялась, она начала причитать, что соскучилась. Я завидовала этим их странным сестринским отношениям. Мне тоже хотелось брата или сестру, и я не стеснялась доносить свое желание до родителей, хотя и знала, что делаю матери больно. Я перестала просить об этом только после того, как она пролежала неделю в постели с головной болью. Но, кроме тети Джун, несмотря на ее явные недостатки, у матери не было никого, если не считать отца и меня. У нее не было ни одной подруги. Были, конечно, дамы из церкви, но их подругами не назовешь. По воскресеньям, стоя кружками у церкви, они разговаривали делаными высокими голосами, увязая невысокими каблуками в мягкой земле, неприкрыто рассматривая и оценивая друг друга. Темы разговоров ограничивались погодой, непослушными детьми и рецептами.
Следующий после моего опоздания день выдался необычно теплым. Помню весеннее кваканье лягушек в мелком пруду в леске за домом и мысль о том, что скоро лето. Отец стоял перед грилем и жарил гамбургеры, а мать и тетя Джун сидели и тихо разговаривали за вином и мятным джулепом, отставив стаканы с холодным чаем.
До сих пор не вполне понимаю, что заставило меня заговорить, может, потому, что под лучами теплого солнца моя кожа уже начала темнеть, да и в глубине души я верила, что тетя Джун никогда мне не солжет. Теперь больно осознавать, что это было не так, но я пытаюсь ее простить.
– Как звали моего прадедушку? Итальянца.
Тетя Джун откинулась в шезлонге, подставив лицо солнцу, и покручивала бокал с вином в руке. Я сидела на верхней ступеньке лесенки, спускающейся на задний двор, в котором провела бо́льшую часть детства. Двор с могилами хомячков, майских жуков и пупса, давно уже забытыми.
– Какой еще прадедушка-итальянец? – Тетя Джун выпрямилась и поправила панаму, надвинув ее на глаза. – У нас одни сплошные ирландцы, со времен еще до Великого голода. Впрочем, слышала раз, что где-то там могли затесаться и мавры. – Она подмигнула, а мать с отцом озабоченно переглянулись.
На моих глазах недожаренный гамбургер шлепнулся на землю, когда отец переворачивал его. Он вполголоса выругался и отбросил его ногой.
– Это с моей стороны, Джун. Мой дед был итальянец, насколько я знаю. – Он запнулся, и тетя Джун, искоса взглянув на него, медленно отпила вина и повернулась ко мне.
– Точно, вечно забываю, что у тебя не только мать, но и отец. – Она рассмеялась чуть громче и веселее, чем заслуживала шутка. – А почему ты спрашиваешь, Тыковка?
Мать встала и ушла в дом.
– У меня кожа темнее, чем у вас всех, а летом я становлюсь совсем черной. Это просто странно. – Я положила журнал, который читала, на террасу.
– Атавизм, – тетя Джун смотрела в сторону.
– Атавизм?
– Ага, твоя темная кожа – это физическое проявление семейной истории большинства людей у нас в стране. Невозможно предугадать, какими родятся твои дети. Видимо, в генетике все сложно.
Тетя Джун тоже встала и ушла в дом, а потом и отец поднялся мимо меня по лестнице с полной тарелкой гамбургеров.
– Пойдем к столу, – голос у него дрогнул.
Он ждал, пока я не встала и не открыла ему дверь.
Их молчание, которым, как я теперь понимаю, они надеялись прекратить всякие вопросы, дало обратный результат – пробудило во мне интерес к генетике. Я взяла в библиотеке книги, которые мать забрала у меня из спальни и сразу вернула, не дав мне даже открыть их. Но в
