Камила - Станислава Радецкая

я оставлю здесь кольца и украшения, в конце концов, это уже точно будет воровством, а деньги… Что деньги! Монеты – как сестры гулящих девиц, побывали во многих руках.

Пока я обыскивала мертвого, как мародер на поле боя, мне все время казалось, что он затаился и подстерегает меня, ждет момента, чтобы протянуть ко мне руку, засмеяться и схватить… Выскочи в тот час из угла мышь, я бы сошла с ума от страха. Даже госпожа Рот и возможное наказание пугали меня меньше, чем незримое присутствие души умершего.

С облегчением я выскользнула из комнаты и только тут прошептала слова молитвы — за умершего и за себя. Быстро и тихо я вернулась к себе на чердак, где спал Якуб, завернувшись в мое лоскутное одеяло, и спрятала все неправедно добытое среди соломы. Наверху картаво курлыкали голуби, и я остро им позавидовала: вот у кого нет ни бед, ни хлопот.

Чтобы вернуться назад, пришлось наскрести остатки мужества. Проще всего было бросить все, разрыдаться и отдаться на волю судьбы — пусть будет, как будет, но отступать некуда, да и самое страшное ждало меня впереди: как принести старухе весть о мертвеце?

Госпожа Рот была у себя, и из-за двери ее комнаты не доносилось ни звука. Я постучалась, спешно проглотив слюну, и слабый голос пригласил меня войти.

Занавеси были плотно задернуты, и у кровати стояла миска с водой. Старуха лежала на кровати с мокрой тряпкой из сурового полотна на лбу, и над ней парил удушливый запах фиалок, такой резкий, что у меня заболела голова.

— Что тебе надо? — неприязненно спросила госпожа Рот, не открывая глаз.

Я подошла ближе и сделала быстрый книксен.

— Госпожа Рот, там… — я замялась, не зная, как начать рассказ.

— Не стой столбом, — велела она. — Что там?

— Там остался один из гостей.

— И что? Он не желает уходить?

— Он… Он помер, — я окончательно притихла.

Старуха приподнялась на локтях и недобро окинула меня взглядом. Ее всегда убранные волосы сейчас растрепались вокруг налитого кровью лица.

— Помер? — недоверчиво переспросила она. — Маленькая ведьма! Мне надо взглянуть самой.

Я опустила глаза, бормоча невнятные и сбивчивые извинения, но вряд ли старуха меня слушала. Она спустила ноги с кровати, нашаривая туфли ногой в колючем шерстяном чулке, и поморщилась.

— Поди вон отсюда, — велела она наконец, прервав меня на полуслове. — Заканчивай уборку и иди к себе. В ту комнату не заходи. Ты ничего не видела, поняла?

— Да, госпожа, — робко ответила я, хотя во мне было больше радости, чем робости, и попятилась назад.

— Держи язык за зубами, — донеслось до меня от кровати, и я кивнула и взялась за медную ручку двери. Болтать мне все равно было почти не с кем.

Убиралась я долго, но не из-за тяжести работы: это любопытство заставляло меня прислушиваться к звукам из комнаты мертвеца. Оттуда доносились шорохи и осторожные шаги, и мое воображение показывало мне, как мертвец ходит по комнате, разыскивая мальчика и свои деньги. Стало так страшно, что я начала вполголоса молиться, как деревенский дурачок у церкви, и в такт словам оттирала пол.

Страх все еще не отпускал меня, когда я наконец закончила домашнюю работу, поела и помогла кухарке почистить овощи. Страх не отпускал, пока я поднималась по лестнице к себе, и я напредставляла себе, что Якуба уже нет; будто кто-то забрал его с собой – госпожа Рот, или мадам, или его мертвый хозяин.

Мальчишка был на месте, и он уже успел оторвать несколько лоскутов от моего одеяла. Как только я вошла в комнату, он требовательно и капризно заявил:

— Я есть хочу!

— Я кое-что принесла, — заверила я. От своего обеда мне удалось сохранить ломоть хлеба, и пока кухарка не видела, я выковыряла из него верхушку мякиша и положила туда половину своей порции каши и пару ломтиков сушеного мяса. Якуб открыл рот, как голодный галчонок, не сводя с меня своих карих глаз, и принялся терпеливо ждать, пока я достану еду из-под передника.

— На, — я положила хлеб перед ним. Не кормить же его с рук, как маленького?

— Что это? — с подозрением спросил он и закрыл рот.

— Хлеб, каша и мясо.

— Плохо пахнет, — недовольно заметил мальчишка, но набросился на еду, как будто не ел несколько дней.

Я пожала плечами и присела с ним рядом, подоткнув юбки. Когда он жевал, его оттопыренные уши шевелились, и я невольно улыбнулась.

— Сядь ко мне поближе, — велела я ему и достала из кармана гребешок. — Мне нужно тебя расчесать. Ты будто стоял на голове в мусорной куче.

Он презрительно повел плечом, но я привлекла Якуба к себе и распустила атласную ленту, которой были связаны его волосы. Во мне чуть шевельнулась зависть: они были такими гладкими, тонкими, цвета потемневшей позолоты в ризнице; мои, непослушные и темные, как старая древесина, казались рядом грубыми и жесткими, как войлок.

— Расскажи мне еще о себе и своих родителях, — попросила я, перекидывая гребнем одну золотистую прядь за другой. Страх наконец отпускал меня, дышать становилось легче, и мертвец покинул мои мысли. — Как ты жил?

Якуб опять дернул плечом, затолкал остатки еды себе в рот и облизал грязные пальцы. Он зорко взглянул