Святослав Рыбас - Русский крест

- Я только что с фронта. Помнишь Головина? Убили его. Почти все наши кто убит, кто ранен, - Юлия покачала головой, будто не хотела верить тому, что сказала, и снова спросила: - А ты, значит, торгуешь?

- Хочешь черешни? - предложила Нина. - Алим, это моя подруга, дай ей черешни!

- Якши, - невозмутимо ответил татарин. - Когда ты приказал, я сделал.

- Нет, мне фунт сахара, - сказал Юлия. - Здесь все так дорого.

- У нас недорого, - возразила Нина. - Мы стараемся держать доступные цены... - Алим, взвесь фунт сахара.

Артамонов поправил пустой рукав, сказал с усмешкой:

- А мы тут воюем на всю железку! Что еще прикажете инвалидам? Скоро едем в Таврию за харчами.

В его голосе дрогнуло что-то болезненное, будто он извинялся за свой пустой рукав, за Нинину торговлю, за то, что Головин убит.

- Кто такой Головин? - спросила Нина. - Не помню.

- Повезем бусы да огненную воду для обмена с туземными жителями, заметил одноногий полковник Судаков. - Купцы закрепляют завоеванную территорию. - Он шагнул к Юлии и отрекомендовался, назвав и свой Дроздовский полк.

- А я - Алексеевского, прапорщик Пауль.

- Это фамилия? - спросила Юлия. - Вы немец?

- Нет, я русский. Родился в Новочеркасске, мать казачка.

- Я тоже русская, - улыбнулась она. - А фамилия... - Юлия пожала плечами. - Что ж! Солдатики меня зовут Дубова.

В магазин вошли две женщины-мещанки, приостановились, увидев сестру милосердия и увечных офицеров, потом спросили постного масла.

Нина кивнула Алиму, чтобы он отпустил. Татарчонок взвесил сахар, Алим стал наливать мерным ковшиком в тусклую бутылку с коричневым осадком на дне.

- Значит, ты торгуешь, - с новым выражением произнесла Юлия, точно хотела сказать: "Я не думала, что ты опустишься до этого".

Нине стало досадно и скучно. От Дюбуа повеяло обыкновенной добровольческой спесью, она гордилась своей непреклонностью и видела в жизни только войну. И офицеры явно были на ее стороне.

Эта жизнь ради смерти, с божеством в виде мертвого черепа на нашивках у корниловцев противоречила Нининому пониманию.

Юлия взяла сахар, уплатила старому татарину две тысячи "колокольчиками" и повернулась к Нине попрощаться.

- Забери деньги, - сказала Нина. - Мы не разоримся.

- Пустяки, - ответила Юлия. - Ну прощайте, господа.

Она слегка поклонилась и вышла на улицу, оставив бывших однополчан с их новой жизнью.

А Головин, подумала она, умер просто, вызвался охотником останавливать красный бронепоезд, его охрана бронепоезда заколола штыками.

Нина и ее увечные оскорбили Юлию. Они были отступники. Сегодня в госпитале был жуткий случай, потрясший ее: мальчишка-санитар играл скрипучей дверью, а в палате лежал раненный в голову поручик. Поручик просил тишины, но санитар не прекращал скрипеть дверью, и скрип дразнил, дразнил раненого. Раненый поручик собрался с силами, дошел до санитара и ударил его в лицо. Поручик был молодец. Но что потом началось! Врачи и сестры кинулись защищать бедного мальчика. Как посмел офицер ударить человека? Это дикость и т. д... Вот где все они открылись, думала Юлия, включая в "они" и Нину Григорову. Севастополь с его торгашеством, всепрощением спекулянтов и красных, забвением героев вызывал презрение к новой политике...

После ухода Юлии Дюбуа Нина испытала неприятное чувство. Не зная, как освободиться от него, и желая показать инвалидам и Алиму, что ее не очень интересует отношение к ней этой доброволки, Нина прошла вдоль прилавка, отчитала татарина за грязь и сказала Артамонову:

- Вы, Сергей Ларионович, нынче делаете благородное дело. Оно не меньше, чем ваше умение подрезать врагов из "максимки".

- А что? - спросил Артамонов. - Была бы у меня рука, так бы вы меня и видели!

- Пойду прогуляюсь! - воскликнул Пауль и выскочил из магазина. Судаков поскрипел деревянной ногой по половицам, приблизился к Нине и подставил руку:

- Идем-то, Нина Петровна, не откажитесь прогуляться с полковником-дроздовцем.

- Вы все оскорбили меня! - сказала Нина. - Почему вы струсили? Мне нужны смелые люди! Не нравится - не держу... Может, мне тоже не нравится?!

- Нравится - не нравится, - спокойно вымолвил Судаков. - Какие-то довоенные слова. Ничего не воротишь, любезная Нина Петровна. Ну что вы на меня смотрите? Никто вас не предавал.

- Да, "не предавал", - с горечью произнесла она. - Меня не предавал только Алим. Но он нехристь, чужой.

- Предают только свои, - заметил Судаков. - Забудьте. Нас сотни лет учили: единственный путь - это самопожертвование, служить родине - это приносить жертву... А мы - торгуем? И господин Врангель вместо того, чтобы повесить забастовщиков... Ладно. Торговать так торговать!

- Главнокомандующий играет перед Европой, - сказал Артамонов.

- Ничего!

Если бы Врангель и Кривошеин услышали бы это мрачное "Ничего!", полное мужичьего упорства, они бы увидели, кто подлинный враг их реформам. Свой заслуженный офицер, а не красный комиссар. С комиссаром можно было бы договориться при помощи союзников, сторговаться, отгородиться турецким валом, а свой - беспощаден. Врангель простил забастовщиков, ограничился высылкой в Совдепию. Им там нравится? Пусть живут!

Но выходило, что офицеры против Главнокомандующего, - и нет милосердия, нет свободы, нет надежды. Это только сверху оттаяло, а чуть глубже - вековой лед.

- Сергей Ларионович, пойдите-ка доставьте из Килен-бухты масло, распорядилась Нина. - Боюсь, там на солнцепеке некому за ним присмотреть.

Артамонов по-бычиному наклонил тяжелую голову, русые волосы зазолотились в солнечном луче подобно нимбу.

Нина чувствовала, как в нем поднимается ярость распинаемого первопоходника.

- В конце концов я никого не держу! - воскликнула она, чтобы опередить взрыв. - Ступайте в свой "Союз увечных", доложите, что кооператив закрывается, отчислений не будет.

- Мы не нищие побирушки! Нечего попрекать куском. Стыдно! - Артамонов вскинул голову и повел могучими плечами. - Пошли, полковник, - позвал он Судакова.

- Ты дурачок, Артамонов, - сказала Нина. - Иди, иди. Ну что ты встал как печенега?

- Да, я дурачок! - рыкнул Артамонов. - У меня есть еще остатки чести. Вам нужен такой товар?

Судаков, вытягиваясь, скомандовал:

- Прекратите, штабс-капитан!.. Мы не торгуем честью. Нас послали сюда, мы служим нашим товарищам. Зажми свою гордыню.

- Я ухожу, - сказал Артамонов. - Не могу.

Он повернулся, заколотый булавкой пустой рукав качнулся ему за спину. Штабс-капитан ушел.

- Яман, - тихо произнес Алим.

"Яман" - по-татарски "плохо". Даже татарин все понял. Наступал яман на русского человека!

Судаков шагнул к двери, закурил.

- Пусть проветрится, - сказал он, окутанный сизым облаком. - Ничего... Помните стихотворение великой княжны Ольги Николаевны? Оно касается всех нас. - Судаков покосился на Алима. - Я прочту, - сказал он с горькой усмешкой. - Скоро два года, как убили царскую семью... - Он поднял голову и стал читать:

Пошли нам, Господи, терпенье

В годину буйных мрачных дней

Сносить народное гоненье

И пытки наших палачей.

Дай крепость нам, о Боже правый,

Злодейство ближнего прощать

И крест тяжелый и кровавый

С твоею кротостью встречать...

Здесь Судаков замолчал, показал взглядом, что понимает, как Нине тяжело это слышать.

Но он ошибался - чтение отдавало мелодрамой. И было жалко убитых детей, только сейчас это была какая-то обязательная показная жалость.

- Вы поедете в порт? - спросила Нина после приличествующей паузы.

Судаков стал нервно тесать спичкой по коробку. Когда прикурил погасшую папиросу и вновь окутался дымом, ответил:

- Из железа вы, Нина Петровна... Сантименты вам чужды.

- Поезжайте, полковник, очень вас прошу, - сказала Нина. - Хватит с нас воображаемых страстей... Если мы хотим работать - надо работать.

И, услышав ответ этой лишенной сантиментов женщины, дроздовский полковник Судаков вспомнил волшебное богатырское существо, стоявшее в сарае на хозяйственном дворе у помещика Саблина - новый трактор, покрытый пылью, на котором никто не будет пахать.

Судаков сказал Нине, что едет, и поехал, раздумывая над воспоминанием. Татарчонок Ахмедка правил лошадью, подвода тряслась, солнце то светило в лицо, то скрывалось за ветвями акаций.

"Трактор?" - подумал Судаков.

Трактор был куплен по настоянию управляющего, отца Судакова, а потом к помещику пришли мужики и просили не отказывать им в заработке на весенней пахоте. О эти живущие в усадьбах помещики? Сколько их осталось? Теперь уж ни одного. Они не могли уцелеть. Разве мог уцелеть Саблин? Он отказался от трактора и продолжал нанимать мужиков, потому что так было заведено исстари. Да и Саблин жалел их, они жалели его.