Владимир Владимиров - Повесть о школяре Иве

В окно высунулся до пояса человек, стоя коленями на скамье. Он был босой, в длинной рубахе и плевал в окно. С реки донесся смех нескольких человек и развеселая песня. Человек снова злобно плюнул, при этом вздрогнули желтые пятки его худых волосатых ног.

Ив заставил дверь еще раз застонать и хлопнуть. Человек обернулся и, указывая пальцем в окно, сказал:

— О, indigna Juventus![38] — Это все проделки зажиточного бездельника школяра, по имени Алезан. Он подучил своих товарищей, а те сочинили про меня гнусную песню и, катаясь на лодке, вот уже второй день поют ее у меня под окнами. Откуда ты, мой друг?

Ив отвесил низкий поклон и сказал, откуда он и от кого принес письмо.

— О! Старый Гугон еще жив? Давай сюда письмо!

Магистр Петр улыбнулся. Маленькие глазки его заискрились веселым огоньком и лохматые червячки бровей зашевелились.

Ив снял мешок, достал из него ножик и, распоров им подкладку своего камзола, вынул письмо и с поклоном протянул его магистру. Тот сел на скамью у окна и начал про себя читать письмо.

Ив заметил, что рукава рубашки магистра были слишком длинны, отчего он все время поднимал то одну, то другую руку и встряхивал ею, чтобы рукава не сползали на пальцы. Ворот рубашки был вырезан широким, кругом. Шея у магистра была худая, жилистая, с огромным острым кадыком. Грива прямых седоватых волос свисала до плеч. Впалые бритые щеки и вытянутый подбородок были синеватые. Нос похож на утиный клюв.

Оглядев комнату. Ив увидел на скамье и на полу, одну на другой, большие книги в кожаных переплетах. На столе, на наклонной подставке, раскрытую книгу, рядом — свитки бумаги, баночки с чернилами, с речным песком, с гусиными перьями, глиняный кувшин, жареную куриную ножку и ломоть овсяного хлеба. На стуле у деревянной кровати висели узкие шерстяные штаны, а под стулом стояли полубашмаки из грубой сыромятной кожи с язычком спереди и сзади. Под кроватью лежал чем‑то набитый мешок. На стене висели длинная черная одежда, черная круглая шапочка и связка ивовых прутьев.

Подняв глаза от письма, магистр уловил взгляд Ива и сказал:

— Это розга. Школяру необходимо расти sub virga magistri[39], да, мой друг. — Он поднял указательный палец и погрозил им. — Отец Гугон просит меня принять тебя в число моих учеников. Что же, я охотно сделаю это, тем более что отец Гугон удостоверяет, что ты преуспел в письме и переписывании. Это похвально и очень кстати — тебе не придется изыскивать средства на оплату за учение, за ночлег и пропитание. Я буду указывать тебе необходимые мне страницы из книг, ты будешь их переписывать, это и будет платой за учение. Кроме того, я укажу тебе одного монаха, он также даст работу, ею ты оплатишь еду и ночлег.

Все это магистр говорил, натягивая на ноги темно–лиловые штаны и надевая полубашмаки.

Затем он подошел к кровати и из‑под тюфяка достал кожаный кошель, порылся в нем и, позвякивая монетами, протянул их Иву:

— Возьми на первое время. Здесь четыре денье. Должно хватить дней на десять.

Он снял с гвоздя одежду и шапочку.

— Теперь слушай. Мне надо спешить к своим ученикам. Я здесь только живу, а учу на лугу у входа на наш мост с Орлеанской дороги. Там тебе всякий укажет. Завтра приходи туда в это время. А сейчас пойди поищи, где ночевать. Вчера кончилась большая ярмарка, и мест освободилось много. Если ничего не найдешь, приходи ко мне сюда. Идем.

Когда вышли на лестницу и магистр запирал свою дверь на замок, он сказал Иву:

— Зайди к аптекарю над средней аркой. У моста гри арки, так над средней, в доме против скорняжной мастерской, на самом верху. Может быть, у него найдется место. Его зовут Амброзиус.

И неожиданно быстро магистр Петр сбежал с лестницы.

В таверне было полно народу. Шум, говор, брань, чей-то заливистый смех — все покрывалось громогремящей клятвой хозяина: «Не видать мне февраля месяца!» Ив заметил, что за столами было много крестьян, а пустые корзины и мешки на скамьях говорили о том, что их хозяева расторговались и зашли в таверну по дороге домой. Ив хотел было пробраться к выходу между тесно составленными скамьями, но не тут‑то было. Хозяин схватил его за плечо, усадил на скамью, втиснув между сидевшими, и крикнул служанке:

— Сюзанна! Один голубь и кружку гренадского!

Жареный голубь показался Иву необычайно вкусным, но слишком маленьким, а вот соус к нему, сильно сдобренный перцем, попахивал неважно Вина Ив не стал пить. Заметив это, хозяин налетел на Ива ураганом:

— Это еще что? Ты оскорбляешь «Железную лошадь»! Ее вино славится от Парижа до Марселя! Видно, в твоем кошельке негусто. В таком случае, я дарю тебе эту кружку вина! Не видать мне февраля месяца, если я отступлюсь от своего слова!

Хозяин так кричал и таращил глаза, так размахивал руками перед носом Ива, что сидевшие кругом стали смеяться и подзадоривать его, а Ив решил, что благоразумнее выпить это вино. «Гренадское» оказалось кислым красным вином, совсем таким, каким угощал на троицын дань в Крюзье дядя Жером, владелец виноградной давильни, где работал отец Ива.

Голубь, ломоть ржаного хлеба и вино, показавшиеся Иву недостаточными для утоления голода, оказали, однако, вместе с двумя бессонными ночами и всеми волнениями этих дней сильное действие — Ив крепко уснул, скрестив руки на столе и положив на них голову.

Проснулся он оттого, что кто‑то толкал его в плечо.

Он приоткрыл один глаз и увидел служанку.

— Вставай, вставай, — говорила она, теребя его за руку.

Ив поднял голову и заспанными глазами смотрел на нее. Волосы его были растрепаны. Сюзанна рассмеялась:

— Ишь разоспался! За полдень уже!

Ив огляделся кругом.

В таверне было темновато и пусто. Скамейки пододвинуты под столы. На столе, у которого он спал, лежала тряпка, — видно, служанка мыла стол. Дверь на улицу была закрыта, сквозь щели ставен проникали солнечные лучи. В комнате было душно.

— Хозяин не велел тебя будить, — продолжала Сюзанна, — «Деньги, говорит, с него потом получу, а не то с магистра Петра возьму». А ты, паренек, должно быть, издалека пришел, что так устаЛ? Откуда ты заявился?

— Из‑под Шартра, — ответил Ив, зевая и лениво поводя лопатками.

— Из‑под Шартра? — весело воскликнула Сюаанна. — Клянусь святой Женевьевой, вот так штука! Из какой деревни?

— Из Крюзье–на–Эре.

— Святая Мария! А я из Мерлетты.

— Знаю, — сказал Ив. — Отец в вашем лесу у угольной ямы работал.

Сонливость исчезла мгновенно, и, широко улыбаясь, Ив смотрел на свою землячку, девушку лет двадцати, крепко сложенную, с веселыми, добрыми глазами, с густыми прядями волос, выбивающимися из‑под белого чепчика, плотно закрывающего уши и подвязанного под подбородком, с сильными руками, привыкшими ко всякой работе, и в крестьянских деревянных башмаках.

А Сюзанна села на скамью рядом с ним, отшвырнув тряпку на столе.

— Что это ты все с мешком? Золота там полно, что ли?

Она стала стаскивать с его спины мешок. Сюзанна оказалась болтливой и затараторила, рассказывая множество разных вещей и о своей деревне, и о хозяине таверны, о том, что он из Марселя и что в Париже хозяева таверн и постоялых дворов все из Марселя или Лиможа и богаче всех лавочников. А уж врун ее хозяин такой, какие бывают только на юге. Узнав, что Ив не будет жить у магистра Петра, она сказала:

— Ты заходи к нам: тут, другой раз, и из Крюзье люди бывают, кто с чем, тащат на рынки. Жаль вот, ярмарка кончилась, а то, наверно, ты повстречал бы кого-нибудь из своих.

Когда Ив сказал, что пойдет искать место для ночлега, и собрался уходить, Сюзанна взяла его мешок:

— Спрячу к себе в каморку, там будет целее, а вечером Придешь и возьмешь.

Ив вышел на мост. Яркий солнечный свет слепил глаза. На мосту людей было немного: все прятались от сильной жары. Выходя из домов, они, щурясь от солнца, оглядывали улицу, потягивались и зевали, видимо только что проснувшись после дневного отдыха. Лавочники снова открывали ставни своих лавок.

Кое–где между домами были проходы, и по ним можно было подойти к перилам моста. Ив и воспользовался таким проходом и, перегнувшись через перила, обнаружил, что средняя арка моста совсем рядом. Он вернулся и, пройдя несколько шагов, очутился у лавки скорняка, где над прилавком висели беличьи, заячьи и кроличьи шкурки, а в темноватой глубине лавки виднелись невыделанные шкуры домашнего скота, куски сыромятной и испанской кожи. Перейдя на другую сторону, Ив постучал деревянным молоточком о двери узкого двухэтажного дома. На стук приотворилось окно второго этажа и высунулась голова старика, вся заросшая белой бородой и с круглой шапочкой на макушке.

— Что надо?! — крикнул старик сиплым, глухим голосом.

— Мне мессира Амброзиуса.

— От кого?

— От магистра Петра.