Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Алексеевич Бородин
Барабаны грохотали. Шейх-Нур-аддин возвышался на высоком коне позади барабанщиков. Воины от своих юрт сходились поглядеть, кого, за что и как будут наказывать. Виновник удивленно смотрел со скрученными руками, оттопырив толстую и почему-то очень красную губу над огромной черной бородой.
Когда барабаны смолкли, Шейх-Нур-аддин выехал вперед барабанщиков, вынул из-за пазухи бумагу и, не будучи грамотеем, держа бумагу в руке, сам глядя на сгрудившихся зрителей, объявил вину бородатого воина: называл, мол, доблестными воинами ротозеев, дозволивших обстреливать их безнаказанно, будто они вовсе и не воины, а горные козлы либо степные джейраны. А повелитель никому не дозволит, чтоб его воинов, истинно доблестных, смешивали с этакими ротозеями, что простых кызылбашей догнать не в силах, ибо кызылбашей кто ж боится! Надо врага опасаться, надо врага всегда подстерегать, едва он высунется – тут ему и конец! А этот ротозеев хотел звать доблестными. А этим-то доблестным здесь же вечером всыпят по тридцати палок, за нерасторопность и за ротозейство. Кызылбашей испугались! В погоню ездить им лень! Под стрелы подставляются, а нет того, чтоб самим врагов перестрелять! И этих-то да именовать доблестными? А за то и наказуется тридцатью палками этот вот… как его звать?.. Как бы там его ни звали!
Когда барабаны смолкли и Шейх-Нур-аддин выехал вперед барабанщиков, к стану приблизился караван Ширван-шаха и после недолгой встречи у щитов с прибывшими встречать его Султан-Махмуд-ханом и Шах-Меликом караван чинно, медлительно пошел между юртами стана.
Впереди ехали Султан-Махмуд-хан и Шах-Мелик.
Следом – Ширван-шах Ибрагим и Халиль-Султан.
За ними следом – царевичи Улугбек и мирза Ибрагим.
А уж потом – вельможи, воины, обоз.
И в дружине Шейх-Маннура, гордясь и красуясь, ехали и те тридцать или сорок воинов, что несли ночную стражу и прозевали нападение, ехали, еще не чуя, что им уже готовилось к вечеру по тридцати палок.
Караван проходил среди стана, когда барабаны загрохотали снова и палачи заработали над распростертой спиной виновника.
Чинно, медлительно проходил караван в нешироком проезде между юртами, а из-за юрт поблескивали доспехи и оружие бесчисленных воинов, одетых по-разному, и по-разному вооруженных, и лицом не схожих, будто собраны от разных народов со всей вселенной, но выглядевших одинаково свирепыми, сытыми и довольными, какими воины Тимура всегда виделись шаху ширванскому.
Барабаны грохотали и палачи с увлечением делали свое дело, когда Ширван-шах Ибрагим поравнялся с Шейх-Нур-аддином, ответил поклоном на поклон военачальника и остановил коня.
Весь караван остановился.
Ширван-шах, кивнув на истерзанную спину, по которой палачи продолжали бить, спросил:
– За что?
– Плохо охраняли ваш караван от ваших разбойников.
Ширван-шах предположил, что говорят о том нападении, жертвой коего пал его собственный визирь, и молча, не то одобрительно, не то в знак признательности, кивнул.
Лошади у шаха и у Халиля закивали головами, радуясь, что остановка затянулась. Но Ширван-шах тихо стукнул коня стременем, и караван снова медленно и стройно тронулся дальше через расступившийся стан.
Барабаны смолкли, ибо счет палок исполнился. В наступившей тишине наказанного попытались поднять и поставить на ноги.
Оглянувшись, мирза Ибрагим заметил усилия воинов поднять своего соратника и пробормотал Улугбеку:
– Что за воин – его ставят на ноги, а он обмяк, как после вина. Борода у него перетягивает.
Улугбек, побледневший, как это всегда с ним бывало, когда он смотрел казни, пожал плечами:
– Хорошего воина дедушка в обиду не даст!
И маленькие царевичи, надменнее и заботливей взрослых, выправили свою посадку, свою осанку, проезжая под взглядами десятков тысяч людей, сбежавшихся полюбоваться караваном.
Но сбежавшиеся – бесчисленные воины, случившиеся в стане купцы, ремесленники, работавшие поблизости, – смотрели не на царевичей – этих мальчиков им часто случалось видеть в стане, – жадно смотрели на обоз, на арбы, то нарядные, с глухим ковровым навесом, то простые, нагруженные тяжелыми мешками и вьюками; гадали, прикидывали, что везет шах на этих арбах. Припасы ли? Подарки ли? Кому? Какие?
Караван в той же тишине, так же медлительно поднялся на взгорье и приблизился к юртам, расставленным для ширванских гостей.
Откланявшись, царевичи оставили Ширван-шаха размещаться и отдохнуть с дороги, а сами втроем с Халилем съехали вниз, к стану.
Здесь им предстояло разъехаться – Халилю к своим войскам, а мальчикам, проехав по краю стана, подняться на холм, где пестрели юрты цариц.
Но Халиль позвал мальчиков к себе:
– Я переоденусь после дороги, и вместе поедем.
Улугбек никогда не отказывался от приглашений Халиля. Ибрагиму приглашение старшего брата тоже было лестно. И, не дожидаясь, пока их догонят сопровождающие, все втроем они поскакали к ставке Халиль-Султана.
У юрты Халиля столпились его приближенные – темники, подчиненные ему, тысячники, его писцы, даже его музыканты. И двое поэтов, сопровождающих царевича в походе, – маленький круглощекий мавляна Бисатий Самаркандский и сутуловатый, опирающийся на посошок Исмат-улла Бухарский, обучавший Халиля правилам поэзии и порой неприметно поправлявший стихи своего ученика.
Эти поэты, пользуясь расположением Халиля, вошли в юрту вслед за ним.
– Не посещало ли вас вдохновение в этой поездке? – спросил ходжа Исмат-улла.
– Стихи мы там слушали. Стихи Камола пели. Они там знают нашего Камола Ходжентского.
– Камол? О мирза, он от нас, но он не наш.
– Он в Ходженте родился, в Самарканде учился, как же не наш?
– Он славил то, что противится нам. Потому они его и пели!
– Там милый старик. Он и свои стихи пел.
– В Ширване? Там обитают поэты. Мне довелось заполучить список стихов шемаханского поэта ал-Хуруфи, попавший в руки одного из наших богатырей. Я потом затерял этот список, но стихи там встречались искусные. Однако мысли их противны Аллаху.
Исмат-улла смолк, когда Халиль вышел из юрты, чтобы помыться.
Ожидая его возвращения, поэт оглаживал бороду, оправлял складки своей высокой белой чалмы, изысканным движением пальцев то откидывал, то перебирал янтарные четки – продолговатые, чуть мутные зерна индийского янтаря. Другой поэт сидел, напыжившись, не глядя ни на царевичей, ни на Исмат-уллу, сосредоточенно думая о чем-то, и вдруг сказал:
– Хуруфи. Фазл-улла. Встречал его в Тебризе. Он потом из Тебриза сбежал. В Ширван сбежал, от нас. Лукавый старик, он требует от поэзии трезвости. Он вредный старик. Хуруфи… А его ученики – хуруфиты. Проповедники! Во имя Аллаха бичуют властителей, забыв, что властью наделяет достойных людей… кто? – Аллах наделяет. Этот Фазл-улла поучает, что каждая буква божественна, ибо все буквы являются частицей Корана, записанного теми же буквами. А посему все написанное теми же буквами – священно. И стихи, утверждающие, что человек есть основа вселенной, что в каждом человеке живет Бог, – эти нечестивые стихи, понимай, тоже священны, поелику написаны теми же буквами, что и Коран! О Аллах всемилостивый, ты один видишь всю бездну их заблуждений!
Исмат-улла согласился с Бисатием:
– По этой причине я
